На Потсдамской конференции в июле сорок пятого Трумэн подошёл к Сталину.
«Маршал Сталин, что вы думаете о судьбе Гитлера?» – спросил он.
Сталин чуть прищурился и ответил ровным голосом:
«Он жив – сбежал либо в Испанию, либо в Аргентину».
Государственный секретарь Бирнс, стоявший рядом, запомнил каждое слово.
А в это время в сейфе на Лубянке уже лежали челюсти фюрера с полным актом экспертизы, и Сталин знал об этом лучше, чем кто-либо на свете.
Ночью первого мая сорок пятого маршал Жуков позвонил Сталину и доложил, что Гитлер покончил с собой. Сталин буркнул: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять живым», и тут же спросил, где тело. Жуков не знал, да и никто пока не знал.
А уже на следующий день ТАСС сообщил советским гражданам и всему миру, что конец фюрера выдуман. Мол, нацисты нарочно объявляют о кончине диктатора, чтобы он мог тихо раствориться и залечь на дно. Об этом напечатала газета «Правда», и машина сталинской дезинформации закрутилась мгновенно.
Второго мая советские войска заняли Рейхсканцелярию, и контрразведчики из СМЕРШа (а полное название этой конторы расшифровывается как «Смерть шпионам», что вполне соответствовало духу времени) обнаружили во дворе обгоревшие тела Геббельса и его жены. С ними было всё ясно, а вот самого фюрера найти никак не удавалось.
Земля вокруг бункера была настолько искорёжена взрывами снарядов и завалена мусором, что определить, где именно ещё что-то жгли, казалось невозможным. К тому же четвёртого мая нашли тело двойника по имени Густав Велер (с усиками «зубной щёткой» и в форме), и эта находка сбила поиски на добрые сутки.
И всё же четвёртого мая рядовой Чураков, простой солдат из смершевского взвода, полез в очередную воронку у самого входа в бункер и наткнулся на край одеяла, торчавший из рыхлой земли. Разгребли, а под ним два обугленных тела, мужское и женское.
Полковник Горбушин, человек с хваткой бульдога и терпением сапёра (что для контрразведчика, пожалуй, одно и то же), велел выставить охрану и никого не подпускать. К пятому мая он уже собрал достаточно показаний, чтобы догадаться, чьи это тела, и приказал извлечь останки заново, на этот раз с составлением акта по всей форме.
Восьмого мая, в маленьком коттедже с палисадником в берлинском предместье Бухе, за дело взялись патологоанатом Анна Маранц и судмедэксперт Фауст Шкаравский. Опознать обгоревшее тело визуально было невозможно, но Шкаравский обратил внимание на челюсти, потому что столько искусственных коронок, мостиков и пломб он не видел ещё ни разу.
«Найдите стоматолога, и вы узнаете, кто это», – сказал он контрразведчикам.
Горбушин вызвал к себе двадцатипятилетнюю переводчицу лейтенанта Елену Каган и протянул ей потрёпанную тёмно-бордовую коробочку, из тех, в которых продают одеколон или копеечную бижутерию.
— Головой отвечаешь, – сказал полковник, и по его голосу было ясно, что шутить он не собирается.
Внутри лежало всё, что осталось: фрагменты челюстей с мостами, коронками и пломбами. Никакого сейфа поблизости не нашлось, и Каган сунула коробку в полевую сумку, где та и лежала рядом с карандашами и блокнотом.
Позже, уже став писательницей Ржевской (псевдоним она взяла в память о кровавых боях подо Ржевом), Елена Моисеевна вспоминала этот день так.
Победа на носу, весь Берлин ликует, а ты таскаешь коробку и холодеешь от мысли, что забудешь её где-нибудь на подоконнике.
Ночью она засунула зубы Гитлера под подушку, другого тайника в разгромленном городе попросту не было.
Девятого мая, когда вся Европа праздновала Победу, Горбушин, майор Быстров и Каган колесили по разрушенному городу в поисках личного дантиста Гитлера, профессора Блашке. Он успел удрать из Берлина ещё до капитуляции и позже сдался американцам. Но нашлась его ассистентка, тридцатипятилетняя Кете Хойзерман, и вот тут историю повернуло в совершенно неожиданную сторону.
Кете была женщиной необыкновенной. До Блашке она работала у берлинского дантиста Теодора Брука, еврея, которого нацисты вынудили уйти в подполье. Когда это случилось, Кете устроилась к Блашке и всю войну тайно помогала бывшему шефу выжить (в дневниковой записи Ржевской эта деталь мелькает скупо, но от неё, признаться, перехватывает горло).
Хойзерман по памяти нарисовала схему всех коронок, мостов и штифтов Гитлера, потом достала из сейфа рейхсканцелярии старые рентгеновские снимки. Совпадение оказалось полным, вплоть до третьего штифта, который эксперты поначалу не разглядели. К одиннадцатому мая сомнений не осталось ни у кого, и двадцать третьего мая все материалы расследования отправили в Москву, наркому Берии.
Шестнадцатого июня Берия положил на стол Сталину досье: допросы, акты вскрытия, фотографии и протоколы опознания. Историк Безыменский позже обратил внимание, что на этих страницах нет ни единой пометки Сталина. То ли не читал, то ли прочёл и решил, что пометки ни к чему.
Полковника Горбушина, впрочем, к самому вождю не допустили, его вызвал начальник СМЕРШа Абакумов и передал слова Сталина, как их потом воспроизвела Ржевская:
«Товарищ Сталин ознакомился со всем ходом дел… У него вопросов нет. Он снимает дело с контроля».
А затем добавил, понизив голос:
«Но оглашать это не будем. Капиталистическое окружение остаётся».
И велел забыть сказанное.
Зачем Сталину понадобилось врать? Доказательство того, что фюрера больше нет, лежало у него на столе, и было оно железным. Я думаю, ответ состоит из нескольких частей. Живой Гитлер, прячущийся «где-то в Аргентине», был прекрасным политическим пугалом: советскому народу он напоминал, что расслабляться рано, а союзникам намекал, что без СССР им от фашизма не спастись.
В июне сорок пятого, по данным американского соцопроса, шестьдесят восемь процентов граждан США верили, что фюрер жив. К сорок седьмому году их оставалось сорок пять процентов, но и это, уж вы мне поверьте, очень неплохой результат для одной-единственной сталинской фразы.
Результат вышел чудовищным. Командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков на пресс-конференции девятого июня искренне заявил журналистам: «Обстановка очень загадочная… Опознанного тела Гитлера мы не нашли. Сказать что-либо утвердительное о судьбе Гитлера я не могу».
Он и вправду не знал, читатель. Правду о находке своих собственных контрразведчиков маршал Победы узнал только через двадцать лет, из ротапринтного экземпляра книги бывшей переводчицы, и, по свидетельству Безыменского, «не мог поверить», что спецслужбы информировали Сталина, но не сообщили об этом ему, Жукову.
А Кете Хойзерман?
Вот здесь ирония судьбы обретает привкус горечи. Женщину, которая помогла опознать Гитлера, вывезли в Москву и посадили в одиночную камеру на Лубянке. Одиночка в семь шагов длиной, с замазанных чёрным стен текла вода. Шесть лет без единого допроса.
В пятьдесят первом её осудили на десять лет трудового лагеря усиленного режима в Тайшете. Формулировка приговора гласила, что она, «принимая участие в лечении зубов Гитлера, усиливала буржуазное государство».
Её осудили за то, что была свидетелем. Когда Хойзерман в пятьдесят пятом вернулась в Германию, жених, ради которого она осталась в Берлине, давно был женат и растил детей.
Но вернёмся к останкам, потому что у них впереди было ещё одно, последнее путешествие.
После экспертизы останки начали странствовать по немецкой земле, точно проклятые, и побывали в Финове, в Ратенове, а в феврале сорок шестого специальная комиссия полковника Мирошниченко извлекла останки из земли и доставила в Магдебург. Десять тел в деревянных ящиках закопали во дворе дома номер тридцать шесть по улице Вестендштрассе, на территории военного городка отдела контрразведки, на глубине двух метров, место заровняли и закатали асфальтом. Знали об этом считанные люди, и без малого четверть века они молчали.
А потом, в марте семидесятого, ситуация резко изменилась. Военный городок передавался немецким властям, и начнись на том дворе строительные работы, кости неизбежно бы нашли. Председатель КГБ Юрий Андропов прекрасно понимал, чем это грозит, ведь неонацисты к тому времени подняли головы по всей Европе, и обретение «арийских мощей» могло превратить это место в точку паломничества.
Тринадцатого марта Андропов отправил Брежневу письмо за грифом «Особой важности». Ключевые фразы были вписаны от руки (машинисткам знать содержимое не полагалось). Через три дня Брежнев, Косыгин и Подгорный дали согласие, и круг посвящённых замкнулся на четверых.
Операция получила кодовое название «Архив». Легенда прикрытия гласила, что на территории военного городка ведутся раскопки для обнаружения ценного нацистского архива. В оперативную группу вошли пятеро офицеров, но ключевыми фигурами стали трое: полковник Николай Коваленко, майор Широков и старший лейтенант Владимир Гуменюк.
Гуменюк, по его собственным словам, попал в группу потому, что «хорошо стрелял, был физически развит» и знал все окрестности Магдебурга, потому что был заядлым рыбаком и охотником. Для такого дела сгодились все таланты разом.
Над тем местом поставили армейскую палатку, солдат охраны перед началом работ сменили офицерами КГБ. В ночь на четвёртое апреля начали копать. Деревянные ящики, пролежавшие в земле двадцать четыре года, превратились в труху, кости перемешались с грунтом, и разобраться, где Гитлер, а где дети Геббельса, было уже невозможно, да такой задачи никто и не ставил.
— Мероприятие по изъятию проведено в течение ночи и утра четвёртого апреля, – бесстрастно зафиксировал Коваленко в рапорте. – Каких-либо подозрительных действий со стороны немецких граждан обнаружено не было.
Утром пятого апреля ящик с останками вывезли на пустырь в районе Шёнебека, в одиннадцати километрах от Магдебурга, и развели костёр. То, что было когда-то самой разыскиваемой находкой столетия, горело на обыкновенном полевом костре. Потом угли истолкли вместе с останками в пепел, собрали и высыпали в речку Бидериц, неприметный приток Эльбы. Акт об уничтожении Коваленко написал от руки, в единственном экземпляре, и отправил в Москву.
После объединения Германии праворадикалы сбились с ног, разыскивая предполагаемое место последнего упокоения фюрера в окрестностях Магдебурга. Их ждало разочарование. Андропов, которого к тому времени уже давно не было в живых, переиграл их на два десятилетия вперёд.
Елена Ржевская дожила до девяноста семи лет и успела рассказать всё. Всё, что от фюрера осталось в материальном мире, хранится сегодня в архиве ФСБ, и это пожелтевший зубной протез с золотыми коронками в старой коробке.
Гитлер мечтал раствориться в пепле и исчезнуть, стать мифом. Именно это с ним и сделали, только совершенно по чужому сценарию.
