Немцы на Курской дуге боялись многого, от «Катюш» до советских минных полей.
Но был один батальон, который они прозвали «бандой Рокоссовского» и от которого бежали, бросая окопы. Самое удивительное в этом то, что батальон состоял из людей, которым собственная страна не доверяла, из бывших пленных и разжалованных офицеров, людей без званий и наград.
И именно эти «ненадёжные» не отступили ни на метр там, где кадровые дивизии откатились на двенадцать километров.
Вот и подумайте, читатель, как это получилось. Среди семисот бойцов 8-го отдельного штрафного батальона Центрального фронта не было ни уголовников, ни дезертиров.
Четыреста пятьдесят два человека из шестисот девяноста восьми (почти две трети) попали сюда по одной-единственной причине, все они побывали в плену.
Контуженные и раненые, окружённые и отрезанные от своих, они выбрались, добрались до линии фронта, а свои за это отправили их искупать вину кровью.
Остальных прислали трибуналы да строевые начальники, и набралось их заметно меньше. Обмундировали всю эту публику одинаково, в застиранные гимнастёрки и пилотки без звёздочек, на ноги выдали ботинки с обмотками.
Бывший полковник выглядел точно так же, как бывший младший лейтенант, и догадаться, кто из них вчера командовал полком, а кто едва успел получить кубари, было решительно невозможно.
Среди этих людей без лица и звания оказался один курянин, которому судьба выписала путёвку в штрафбат самым обидным из возможных способов.
Семён Емельянович Басов, десятый ребёнок в крестьянской семье из городка Фатеж, был человеком упрямым и головастым. Отец его, пахавший землю сохой так, что рубашка от пота становилась дублёной, воспитывал детей коротко:
«Учись, не будешь учиться, будешь пахать».
Семён намёк понял, уехал в Ленинград, получил диплом инженера-дорожника и к сорок первому году строил мосты и автомагистрали. Мать его проводила на фронт шестерых сыновей, считай, отделение в полном составе (сам Басов потом подсчитал и усмехнулся).
Из шестерых пятеро братьев погибли, не дойдя до Берлина.
Семён же оборонял Киев в составе сапёрного батальона укрепрайона, был контужен, очнулся уже в колонне пленных и потом из этого плена бежал. Казалось бы, героическая история, но «проверочная комиссия» смотрела на вещи иначе.
Комиссия работала споро, без сантиментов. За пять дней пропустили больше тысячи офицеров, построили и зачитали каждому его судьбу. Басов запомнил на всю жизнь, когда сказали лишить званий и направить рядовыми, искупить кровью, сроком два месяца.
Пока он переваривал услышанное, ему уже совали в руки солдатские обмотки и поношенную пилотку. Десятого мая сорок третьего года грузовики доставили весь этот «курский набор» в окопы под Понырями, на самый горячий участок надвигавшегося сражения.
Я думаю, мало кто из читателей представляет себе, какие были бои на северном фасе этой дуги.
Басов, инженер по образованию, попытался описать масштаб, и получилось у него страшнее любого учебника.
Дым и гарь стояли сплошной стеной, в трёх километрах от передовой невозможно было расслышать крик, объяснялись жестами, а грохот канонады докатывался за двадцать километров.
На иных участках стволы орудий торчали из земли через каждые десять метров, и наших, и немецких, а бронированных машин набивалось столько, что на километр фронта приходилось по сотне танков.
И так четырнадцать суток без перерыва, днём и ночью, не давая земле остыть от разрывов.
Рокоссовский точно рассчитал, что немцы ударят через Поныри, ведь это был кратчайший путь на Курск. Он снял артиллерию с других участков и стянул её сюда, добившись такой плотности огня, какой ещё не знала ни одна оборонительная операция.
Пятого июля девятая армия генерала Моделя пошла в наступление, и под Понырями началось настоящее пекло.
Штрафник И. И. Михайлов, рассказ которого записал орловский прозаик Валерий Куракин, описывал одну из этих атак так:
«Утром эсэсовцы появились со стороны Поныревских садов и двумя колоннами быстрым спортивным шагом стали продвигаться к траншеям батальона. Все они были высокие, здоровые, в глубоких стальных шлемах».
Михайлов называл их эсэсовцами, хотя на северном фасе частей СС не было, там наступали дивизии вермахта, но для окопного солдата в каске все немцы были на одно лицо.
Он запомнил их лица, загорелые и злые, настороженные и сытые. Штрафники подпустили немцев вплотную, а потом разом ударили из всего, что было, и добрая половина атакующих полегла в первые же минуты. Остальные залегли и стали отползать к садам.
И тут штрафники сами полезли из траншей, без приказа, с криком, от которого, по свидетельству Михайлова, даже у своих похолодело в животе.
Две недели так продолжалось, немцы давили, а штрафники огрызались, и земля под Понырями перемешалась с металлом и кровью.
А потом я открываю записки Басова и нахожу одну фразу, ради которой, собственно, и взялся за этот рассказ.
Батальон, писал он, «не отступил ни на один шаг, ни на один метр», а «другие, обычные части, отходили на этом участке на 10–12 км».
Вот и судите сами. Кадровые дивизии, полностью укомплектованные, с боевым знаменем и гвардейскими значками, подались назад, а бывшие пленные без погон и наград стояли намертво.
Чем объяснить эту странную стойкость?
Басов формулировал грубо, по-солдатски.
Два выхода, госпиталь или могила, третьего нет, но за этой солдатской прямотой, мне кажется, пряталось совсем другое. В окопах под Понырями лежали бывшие комбаты и комроты, люди с боевым опытом, которые свой первый страх давно оставили позади.
Они умели читать местность и управлять огнём, знали, как погасить панику в траншее. Командиры ходили в атаку рядом с ними и называли их «бойцами переменного состава» (что по тем временам было почти проявлением деликатности).
И каждый из этих людей без погон доказывал под Понырями одну простую вещь, что он не изменник и не трус, что бы там ни написала комиссия.
Когда оборона выдержала, батальон перебросили наступать, на Тросну, в направлении Орла. Тридцать километров ночного марша, привал у какого-то села, название которого Басов потом так и не вспомнил наверняка (сам он писал «кажется Молотычи»).
На рассвете пятнадцатого июля в небо ушла красная ракета, и штрафники побежали на высоту.
В мемуарах Басова этот бой описан почти физически, как мышечное усилие всего тела. Каждая клетка кричит быстрее, быстрее через это открытое поле, потому что упасть или залечь означало не подняться уже никогда.
Земля вставала фонтанами, справа и слева падали люди, а где-то впереди, ближе к немецким окопам, разрывов было меньше, и Басов бежал на эту полоску тишины, как на спасение.
Когда он свалился в немецкую траншею, из полутораста человек его роты рядом оказалось от силы двадцать пять.
Немцы штыкового боя не приняли и ушли. Командир взвода, который шёл в атаку вместе со штрафниками, перевязал раненого Басова и отправил его в тыл, а сам с подошедшим подкреплением пошёл на следующий штурм.
Высоту он захватил, но сам из боя уже не вышел.
Цена Курской дуги для 8-го ОШБ, уж поверьте мне, читатель, была жуткой.
По данным приказа номер 167 от второго августа сорок третьего года, только за две с половиной недели наступления батальон потерял сто пятьдесят девять выбывшими в госпитали и восемьдесят восемь безвозвратно (а сколько полегло ещё раньше, в обороне Понырей, никто и не считал).
Из каждых пяти человек в строю осталось от силы двое. Что же касается командиров «курского набора», то после Дуги их собрали, пересчитали и насчитали четверых на весь батальон.
Комбат Осипов, начштаба Киселёв, тыловик Измайлов да один-единственный взводный, Пётр Загуменников, вот и весь список. Всех прочих офицеров война уже раскидала кого по госпиталям, кого навсегда оставила в курской земле.
Тех, кто выжил, Рокоссовский не обидел.
Шестьдесят восемь штрафников, уцелевших в этих боях, получили бумаги о досрочном освобождении, а вместе с бумагами вернулись прежние звания и прежние должности, будто бы ничего и не было.
Басову вернули даже больше, чем забрали. Вместо военинженера третьего ранга он стал инженер-капитаном, а назначили его помощником командира отдельного батальона, что было на несколько ступеней выше прежнего места (попасть в штрафбат оказалось неплохим карьерным ходом, если, конечно, выживешь, а это уточнение, прямо скажем, существенное).
Дальше были Белоруссия и Польша, а потом Германия. Шестеро братьев Басовых ушли на войну, а до Рейхстага дотопал один, Семён, которого комиссия переодела в обмотки.
На закопчённой стене он расписался за всю семью.
А дом Басовых в Фатеже к тому времени давно уже был разбомблён и сожжён, как раз в дни Курской битвы, когда Семён стоял в окопах в сорока километрах от родного города. Мать и сестра ютились у чужих людей.
Много лет спустя, уже в мирное время, Басов коротко подвёл итог, мол, сожалею, что попал в штрафбат, но горжусь, что судьба привела меня именно в этот батальон.
Он ушёл в 2009-м, на девяносто четвёртом году жизни, пережив и окопы под Понырями, и полвека вынужденного молчания.
О штрафбатах ведь не рассказывали, бумаги шли с грифом «секретно», а «органы» при выдаче документов напутствовали коротко, мол, кому надо, тот знает, а остальным знать незачем.