Как Сталин и Черчилль устроили соревнование «кто больше выпьет». Кого увели под руки
Генерал-лейтенант авиации Голованов (будущий маршал) сидел за столом напротив Ворошилова и чувствовал, как у него душа уходит в пятки.
Британский премьер-министр рассматривал этикетку армянского коньяка с видом знатока, наполнил рюмку Сталина и с лёгкой усмешкой пододвинул ему.
Сталин молча налил в ответ. Тосты пошли один за другим, и Голованов, знавший, что Черчилль способен перепить любого из своих генералов, подумал:
«Что-то будет?!»
До этого августовского вечера 1942 года водка и коньяк уже не раз послужили советской дипломатии вернее любого меморандума. Сталин знал, как использовать застолье и уверенно этим пользовался.
В апреле сорок первого в Москву приехал министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока, и вопрос стоял серьёзный, будет Япония воевать с СССР или нет.
Пакт подписали, но куда интереснее оказались проводы.
Молотов потом рассказывал эту историю с видимым удовольствием: они со Сталиным так основательно угостили японского министра, что на Ярославский вокзал его, по сути, доставили.
Литерный поезд задержали на целый час. Мацуока к тому времени утратил всякую дипломатическую сдержанность и затянул с Молотовым русскую застольную «Шумел камыш», а Сталин на глазах у ошарашенного немецкого посла фон Шуленбурга обнимал японца и приговаривал, что они оба азиаты и вместе решат все проблемы.
Два месяца спустя война грянула, но не с Японией (что стало бы для страны катастрофой), а с Германией. Молотов считал, что вокзальный коньяк в этом сыграл свою роль.
Доставалось и союзникам. Югославский лидер Тито, побывав на сталинском застолье, где Берия, игравший роль неофициального тамады, усердно подливал гостям и довёл югослава до состояния весьма далёкого от дипломатического, потом возмущался:
«Не знаю, что за чёрт с этими русскими, что они так пьют, прямо какое-то разложение!»
Сталин тогда участливо положил руку ему на плечо, приговаривая:
«Ничего, ничего…»
А через три года Тито, видимо окончательно протрезвев, разорвал отношения с Москвой. Вот и выпей тут с русскими.
Я полагаю, что среди всех алкогольных поединков, которые Сталин проводил за кремлёвским столом, самый знаменитый случился именно в августе сорок второго. И неспроста.
Двенадцатого числа на Центральный аэродром в Москве сел бомбардировщик B-24 Liberator, из которого вылез грузный человек в своём знаменитом синем комбинезоне, с сигарой в зубах. Уинстон Черчилль впервые прилетел в страну, которую, по его же словам, «когда-то так настойчиво пытался задушить при её рождении».
Миссия была незавидная, нужно было лично объяснить Сталину, что обещанного второго фронта в сорок втором не будет. Немцы в те дни рвались к Сталинграду и Баку, десятого августа пал Майкоп, горели нефтепромыслы, а союзники вместо высадки во Франции предлагали какую-то Северную Африку.
Сталин выслушал и произнёс фразу, от которой Черчилль побледнел:
«Тот, кто не хочет рисковать, никогда не выиграет войны».
Переговоры зашли в тупик, британский премьер был близок к тому, чтобы хлопнуть дверью и улететь обратно (что стало бы подарком Гитлеру).
И тут Сталин решил сменить тактику.
Четырнадцатого августа в Кремле накрыли стол для узкого ужина, человек на десять. Мемуары маршала Голованова сохранили картину с почти фотографической точностью.
Напротив Голованова устроился Ворошилов, а перед Климентом Ефремовичем стояла бутылка водки, в которой плавал стручок красного перца. Ворошилов всем объяснял, что это лекарство от больного желудка (хотя лечился он, судя по темпу, очень усердно).
Справа от него сидел глава британского генштаба Алан Брук, за ним Черчилль и Сталин, замыкал ряд Молотов. Ворошилов, человек прямой и в застольных манёврах не замеченный, сразу же налил Бруку перцовки, сунул рюмку в руки и тостовал за обе армии.
Брук, надо полагать, после первого глотка ворошиловского «лекарства» проникся к советским вооружённым силам уважением мгновенным и безоговорочным.
А тем временем начался главный поединок вечера…
Черчилль, как вспоминал Голованов, взял бутылку армянского коньяка, со знанием дела изучил этикетку, наполнил рюмку Сталина и подвинул ему, а Сталин невозмутимо налил в ответ.
Дальше тосты пошли один за другим, оба пили вровень.
Голованов к тому времени уже знал, что в окружении британского премьера имеется адъютант по фамилии Томпсон, которому нередко доводилось составлять Черчиллю компанию за бутылкой, потому что угнаться за ним мало кто был способен.
На сталинской даче, где разместили гостя, Черчилль, после обильных возлияний затевал со своим спутником борцовские поединки на ковре (кто именно терпел эти схватки, маршал тактично умолчал).
За Сталиным ничего подобного не наблюдалось, и Голованов забеспокоился не на шутку.
Переводчик Павлов переводил так стремительно, что за столом возникала иллюзия, будто Сталин и Черчилль обходятся вовсе без языкового посредника.
Коньяк убывал на глазах, Голованов всё сильнее нервничал, а дальше произошло то, чего маршал и боялся, и ждал одновременно.
Британец заметно поплыл, а Сталин оставался ровно таким же, каким сел за стол. Ну вот ничегошеньки не произошло.
А вы, читатель, спросите: как же так? Откуда у невысокого грузина с трубкой такая железная стойкость?
Тут ходило несколько версий. По одной, он пил разбавленное вино или попросту воду вместо водки, и делал это так ловко, что никто не замечал.
По другой, он контролировал темп тостов (а хозяин стола всегда задаёт ритм), плотно закусывал и лишь пригубливал рюмку, пока гости опрокидывали свои до дна.
Грузин всё-таки, а грузинская культура застолья учит прежде всего управлять процессом.
«Когда делаются большие государственные дела, – скажет он в тот вечер Голованову, – любой напиток должен казаться тебе водой, и ты всегда будешь на высоте».
Но до этой фразы ещё надо было дожить. Финал вечера маршал описал в своих мемуарах, и тут лучше дать слово ему самому:
встреча подошла к концу, все поднялись, Черчилля увели из комнаты под руки, остальные потянулись следом, а Голованов стоял, не в силах отвести глаз от Сталина.
Тот, конечно, заметил этот взгляд. Подошёл неторопливо и негромко, почти ласково (Голованов запомнил именно интонацию) произнёс:
— Не бойся, России я не пропью.
Помолчал и добавил с усмешкой:
— А вот Черчилль завтра будет метаться, когда ему расскажут, что он тут наговорил…
После чего развернулся и вышел из комнаты. Походка была твёрдая и неторопливая, без малейшего намёка на выпитое.
Молотов, слышавший этот рассказ, подтвердил позднее:
«Такие вещи в дипломатии имеют значение, и Сталин не сбрасывал их со счёта».
Казалось бы, одного раунда хватит, но Сталин был не из тех, кто останавливается на достигнутом.
Пятнадцатого августа, после завершения официальных переговоров, он пригласил британца к восьми вечера в свою кремлёвскую квартиру «немного выпить».
Уж вы мне поверьте, читатель, Черчилль не растерялся:
«Я сказал, что в принципе всегда за такую политику».
Сталин показал ему свои комнаты, четыре штуки, «обставленные просто и достойно», вышла дочь Светлана, присоединился Молотов (который, по словам Сталина, «умел пить»).
Просидели до половины третьего ночи, беседа скакала от поставок грузовиков к наполеоновским войнам и коллективизации. Когда на рассвете к ним присоединился британский дипломат сэр Александр Кадоган, Сталин по своему обыкновению потребовал, чтобы опоздавший выпил целый стакан того, что пил он сам.
Кадоган потом назвал это «дикостью», а Черчилль, который к тому моменту уже благоразумно перешёл с коньяка на шипучее кавказское красное вино (битва печени была проиграна накануне), жаловался на головную боль.
Ранним утром шестнадцатого августа Черчилль погрузился в самолёт, заснул и проснулся только на подлёте к Эльбрусу. Вот, признаться, и вся история.
А вот что было дальше.
Меньше чем через месяц, восьмого сентября, Черчилль рассказывал Палате общин о визите в Москву, и в голосе его звучало неподдельное уважение к хозяину Кремля.
А потом началась история с коньяком, которая тянулась годами: говорят, что советская сторона регулярно отправляла Черчиллю по два ящика армянского, и когда старик однажды поинтересовался, долго ли это будет продолжаться, ему ответили коротко, мол, пока живы, сэр.
После Фултонской речи, положившей начало холодной войне, Черчилль ждал, что коньяк перестанет приходить. Коньяк приходил.
Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.