— Товарищ лейтенант, вы только гляньте, тут сахару на целый полк! – кладовщик ОБХСС отшвырнул рогожу и присвистнул.
Фёдор Невзоров молча осветил фонариком подвал подмосковной дачи. Мешки с мукой и ящики сгущёнки, а вдоль стен выстроились батареи винных бутылок. Всё это добро хранилось здесь с войны, пока страна сидела на карточках. Владелец этих сокровищ, начальник отдела снабжения «Росглавхлеба» Михаил Исаев, считал себя неприкосновенным, но он жестоко просчитался.
А ведь, уважаемый читатель, Невзоров попал в этот подвал почти случайно. Весной сорок третьего он, свежеиспечённый выпускник Центральной школы милиции НКВД, получил назначение в ОБХСС Главного управления милиции.
Позже, уже полковником, он вспоминал:
«Признаюсь, очень трудно давались мне первые шаги. 1943 год. Война».
Молодому оперативнику велели заняться Наркоматом пищевой промышленности, и начальство сразу предупредило, что работы будет невпроворот. В условиях военного голода любой захудалый хлебокомбинат становился объектом стратегической важности, а значит, притягивал к себе нечистых на руку, как мёдом намазанный.
Невзорову пришлось учиться на ходу. Первым его делом стали хищения на московской табачной фабрике «Дукат» (табак в войну стоил бешеных денег на чёрном рынке), затем последовало «бельевое» дело начальника сбыта Тавшунского, который наладил пошив спецодежды уменьшенных размеров, а излишки ткани отправлял прямиком спекулянтам. За два года аферы Тавшунский со товарищи похитили бельевой ткани на сто восемьдесят тысяч рублей, причём ровно половину он отнёс начальству за молчание. Неплохой процент, согласитесь.
Но всё это было, как говорится, цветочками. В конце сорок четвёртого года в органы ОБХСС начали поступать первые сигналы о хищениях в системе «Росглавхлеба», и вот тут-то Невзоров впервые столкнулся с тем, что его коллеги между собой называли «хлебной мафией».
Слова такого в советском лексиконе не существовало (какая мафия в стране победившего социализма?), но другого определения для разветвлённой сети расхитителей, покрывшей полстраны от Архангельска до Узбекистана, придумать не смогли.
«Мозг» этой преступной конторы располагался в Москве, и главным в ней был начальник отдела снабжения «Росглавхлеба» Михаил Исаев. Не путать, читатель, со Штирлицем, тот был вымышленный, а этот Исаев оказался вполне реальным жуликом. Компанию ему составляли директор Московской базы «Росглавхлеба» Бухман и главный бухгалтер Давид Розенбаум, который вёл одновременно две бухгалтерии: одну для государства, другую для Исаева.
Схема хищений была устроена до обидного просто. «Росглавхлеб» распределял продукты по региональным трестам хлебопекарной промышленности, в первую очередь сахар и муку, масло и сгущённое молоко. Исаев договорился с директорами нескольких трестов о том, что часть отгруженного сырья те не пустят в производство.
Скажем, на кондитерскую фабрику по документам отправляли тонну сахара, а реально отгружали девятьсот пятьдесят килограммов, и пятьдесят кило оставались Исаеву в виде отката. Чтобы концы с концами не сошлись у контролёров, аферисты оформляли коммерческие акты об утрате груза в пути. В военные-то годы эшелоны действительно попадали под бомбёжки, и продукты порой гнили на полустанках, так что подобные бумаги ни у кого подозрений не вызывали.
— Где партия сахара для Ростовского треста? – спрашивали ревизоры.
Розенбаум разводил руками, доставал папку и показывал акт:
— Состав простоял трое суток на станции Лихая. Когда довезли, половина мешков оказалась подмочена, списали.
Ревизоры кивали и уходили, а сотня с лишним тысяч рублей уже осела в карманах Исаева и его ростовского партнёра Лейдермана. По документам МВД, только на одну ростовскую операцию в конце сорок четвёртого года ушло продуктов на сто двадцать три тысячи рублей, и ни копейки до ростовских пекарей не дошло.
Одними откатами, впрочем, Исаев не ограничивался. Он нашёл себе «крышу», матёрого уголовника Андрея Горелова, который в обмен на щедрые гонорары организовывал налёты на продовольственные составы. Работали они в паре, и дело было поставлено ловко.
Исаев знал, какой эшелон застрял на безлюдном полустанке (а из-за разбитых войной путей это случалось то и дело), сообщал Горелову, и тот наводил бандитов на беззащитные вагоны. Охраны толком не было, потому что людей не хватало. Хитрость же заключалась в другом. Исаев грузил в вагоны заведомо вполовину меньше, чем значилось в накладных, а после налёта спокойно списывал всю недостачу на грабителей. И волки сыты, и казна обчищена.
Вот и подумайте, дорогой читатель: по документам МВД, за два года «хлебная мафия» похитила продуктов на миллион сто тридцать девять тысяч рублей.
Одного сахара натаскали около тысячи семисот килограммов, муки почти восемь с половиной тонн, масла четыре центнера, да ещё сгущёнки полторы тысячи банок.
Для сравнения, один автомат Шпагина в начале войны обходился казне в пятьсот рублей, а винтовка Мосина в сто шестьдесят. На украденное можно было вооружить целую стрелковую дивизию.
И всё это происходило в стране, где рабочий получал по карточкам от пятисот до восьмисот граммов хлеба в день, иждивенцы триста граммов, а буханка на чёрном рынке тянула на двести пятьдесят рублей при зарплате в восемьсот.
Я, признаться, долго не мог поверить в одну деталь: воровали даже из поставок в блокадный Ленинград. Город голодал, а Исаев спокойно недогружал вагоны, зная, куда идёт этот хлеб. Совесть, если она когда-нибудь у него была, молчала крепче любого подельника.
Как и подобает «крёстному отцу» (позвольте этот анахронизм, слова такого тогда ещё не знали), Исаев жил на широкую ногу. На подмосковной даче он устроил настоящий продовольственный склад. Когда оперативники добрались до этого подвала, им потребовался целый день, чтобы составить опись. Сотни бутылок вина и мешки сахара, а в углу громоздились банки с консервами, и всё это на общую сумму в сто тысяч рублей.
И ещё столько же лежало на сберкнижке. Зарплата его, между прочим, не превышала трёхсот двадцати рублей в месяц (что делало Исаева, пожалуй, самым богатым снабженцем в истории советской торговли, если считать не по жалованью).
