В середине февраля 1942 года худенькая девушка в коротком полушубке ступила на лёд Невы и пошла в сторону немецких позиций. В правом кармане лежала немецкая листовка, это был пропуск для перебежчиков, в левом лежали документы на чужое имя.
Первый пост она миновала легко, второй тоже, а на третий день с ней уже работали в подвале гестапо, требуя назвать настоящую фамилию. Ей было семнадцать лет, и она молчала.
Звали девушку Оля Смирнова, и выросла она на Васильевском острове, в одном из тех ленинградских дворов, где сушится бельё и пахнет супом из общей кухни. По соседству жила учительница немецкого, немка по крови, и маленькая Оля так часто забегала к ней в гости да так, что к выпуску говорила по-немецки почти без акцента.
Учительница, должно быть, и представить себе не могла, какую службу сослужит её предмет этой худенькой девочке.
Война началась, когда Оле исполнилось семнадцать. Она записалась добровольцем в истребительный батальон НКВД и до конца сорок первого года служила медсестрой.
Батальон бросили на Невскую Дубровку, где на крохотном плацдарме в два с половиной километра шириной советские войска пытались прорвать блокаду.
Потери там доходили до тысячи человек в сутки (кто там побывал, тот знает, какой ценой доставалась каждая пядь невского берега). Во время авианалёта Олю тяжело ранило, и она оказалась в госпитале.
Вот там-то, среди бинтов и запаха карболки, к ней и подошёл капитан НКВД Алексей Петрович Гвоздарёв. Он подбирал молодёжь для заброски в тыл к немцам, и девушка, свободно говорившая по-немецки, была для него находкой.
«Времени для тщательной подготовки у сотрудников управления не было, – вспоминал позже историк спецслужб Сергей Рац, записавший эту историю со слов самой Ольги Ипполитовны. – На подготовку группы из пяти-семи человек уходило тогда всего две, максимум три недели».
Две недели, читатель. Стрельба и минирование, ориентирование на местности да легенда прикрытия, и вперёд, через линию фронта. А если провал…
Олю готовили отдельно от всех. Легенду ей сочинили простую.
Молодая актриса из районного клуба, голодная, отчаявшаяся, бежит из блокадного Ленинграда в поисках сытой жизни у немцев. В карман полушубка сунули настоящую немецкую листовку (их сотнями тысяч сбрасывали с самолётов), которая служила пропуском для перебежчиков. Документы на чужое имя были выполнены так, что комар носа не подточит.
И в феврале сорок второго «актриса» пошла.
А вот уже и подвал гестапо. Следователь, надо думать, не слишком ломал голову. Девчонка лет семнадцати, тощая, в кармане листовка, документы какой-то клубной артистки, перебежчица, каких десятки. Но что-то ему не понравилось, и он решил дожать.
— Имя? Настоящее имя! – следователь ударил ладонью по столу.
Оля, сжав кулаки под столешницей, ответила тихо и ровно:
— Я уже говорила. Я актриса. Я хочу есть.
Два месяца её допрашивали и избивали каждый день.
«Сегодня только Бог знает, какие изуверские испытания перенесла юная комсомолка», – писал Рац.
Оля молчала, держась за легенду мёртвой хваткой. Настоящего имени не назвала, задания не выдала, и в конце концов гестаповцы плюнули. Доказательств шпионажа у них не было, а девица, судя по всему, просто «ненадёжная».
Весной сорок второго её отправили в пересыльный лагерь в Тильзите (нынешний Советск Калининградской области). Здесь Оля попыталась бежать, и попытка провалилась.
В её сопроводительных бумагах появилось клеймо: «склонна к побегу, политически неблагонадёжна».
Немецкая канцелярская машина перемолола её и выплюнула…Она попала на оружейное производство, на завод Маузер-Верке, где сотни подневольных рабочих с нашивкой «ост» на рукаве гнули спины у станков, штампуя стволы для вермахта.
Ирония, читатель, вышла знатная, ведь фашисты собственноручно усадили разведчицу НКВД за свой оружейный конвейер.
Оля осмотрелась и принялась за дело. Среди заводских рабочих она быстро отыскала людей, ненавидевших Гитлера, и вместе с ними начала портить то, что выходило из-под станка.
Свободный немецкий помогал ей растворяться в чужой среде, будто рыба в воде. На заводе она разговорила тридцатилетнего инженера Хольта, человека тихого, но храброго.
Хольт оказался убеждённым врагом режима и, рискуя головой, стал таскать ей и другим узникам еду из заводской столовой, а заодно делиться сведениями, которые для любого разведчика были на вес золота.
Рац в своих записках упоминал, что до глубокой старости Ольга Ипполитовна помнила этого немца поимённо и говорила о нём с нежностью. Что сталось с Хольтом потом, она так и не узнала (скорее всего, гестапо до него всё-таки добралось).
И до Оли добрались. Заводские доносчики вычислили «русскую смутьянку», и её увезли в берлинскую тюрьму на Александрплац (место, которым пугали даже бывалых подпольщиков, оттуда мало кто возвращался).
Снова допросы, снова удары, и в каменной камере, где из людей, по выражению Раца, «выбивали дух», Оля подобрала кусок отвалившейся штукатурки и нацарапала на стене: «Прощаюсь с жизнью, но не сдаюсь! Ольга Смирнова из Ленинграда».
Слова, которые она, по всей видимости, считала своим завещанием.
Я полагаю, что на этом месте история и оборвалась бы, если бы не англо-американские бомбардировщики. Однажды ночью бомба угодила прямо в тюремный корпус, стены рухнули, караул бросился врассыпную, и Оля на четвереньках выбралась из-под обломков на тёмную берлинскую улицу.
Она стояла среди пыли и гари, живая, и шептала про себя: «Если выберусь, обязательно рожу троих детей!»
Свобода длилась недолго. Ночной патруль подобрал её через несколько кварталов, избил и отправил за девяносто километров от столицы, в Равенсбрюк.
Женский лагерь, через который к тому моменту протащили около ста тридцати тысяч узниц из более чем двадцати стран. На левый рукав полосатого платья ей нашили алый треугольник с литерами SU, что по лагерной классификации указывало на опасную политическую заключённую, номер 14 775.
Жизнь в Равенсбрюке строилась по расписанию:
будили в четыре утра и два часа считали по головам на плацу, потом четырнадцать часов работы, вечером кусок хлеба и стакан холодной бурды, а над бараками висел горький дым, о происхождении которого все знали, но старались не думать.
«При осмотрах лагерные медики обращались с нами так, будто перед ними скот, а не люди», – вспоминала потом Ольга Ипполитовна.
И всё же даже здесь кадровая разведчица продолжала работать. Когда в конце сорок четвёртого часть узниц перебросили на военное производство в Берлин, Ольга присмотрелась к немецкому офицеру по имени Клаус, майору вермахта, и уловила в нём усталость от войны.
— Вы же видите, чем всё кончится, – негромко сказала она ему при очередной встрече. – Воевать дальше бессмысленно.
Клаус долго молчал, потирая переносицу.
— Через неделю меня перебрасывают на восток, под Ленинград.
Оля стянула с пальца медное колечко с выцарапанными инициалами и вложила ему в ладонь вместе со свёрнутым клочком бумаги.
— Найди капитана Гвоздарёва в управлении. Отдай записку ему, а колечко пусть передадут моему отцу. Скажи папе, что дочка жива и вернётся.
Клаус сделал всё, как она просила. Перешёл линию фронта, сдался, прошёл фильтрацию в Смерше и стал работать переводчиком.
Записку с оперативными данными отправили по адресу, а медное колечко через цепочку чекистов добралось до ленинградской квартиры Ипполита Артамоновича Смирнова. Впервые с сорок второго года отец получил весточку, что его девочка жива.
Весной сорок пятого, когда Рейх трещал по швам, лагерное начальство погнало колонну полуживых женщин прочь от наступающих русских. Этот конвой должен был стать последним, и все это понимали.
Но на марше по колонне ударили союзные штурмовики, охранники разбежались, и горстка узниц кинулась врассыпную. Оля оказалась среди них, и дальше, без документов, голодная, в полосатом тряпье, она побрела на восток, выдавая себя за погорелицу.
Уж вы мне поверьте, то, что случилось дальше, не придумал бы и сценарист.
На подступах к фронту Оля наткнулась на немецкое отделение, солдаты которого и сами уже понимали, что игра окончена. Она заговорила с их командиром, и через полчаса весь взвод топал за ней, сложив автоматы.
К нашим танкистам Ольга вышла во главе строя пленных немцев. Ей было двадцать лет.
Капитан Гвоздарёв, к этому времени уже списал её со счетов.
Увиделись они лишь через пятнадцать лет, 20 декабря, на вечере ветеранов в клубе Дзержинского. Оля узнала его мгновенно.
— Алексей Петрович? Это я, ваша «актриса», – она улыбнулась и протянула руку.
Гвоздарёв стиснул её ладонь обеими руками и долго не отпускал.
— Олька… Мы же тебя списали. Дважды списали.
Весь вечер она говорила, а поседевший офицер молча слушал и утирал глаза.
Помните её клятву про троих детей?
Ольга Ипполитовна, как человек обязательный, клятву перевыполнила вдвое и родила шестерых.
Два ордена Отечественной войны, медаль «За отвагу», «За оборону Ленинграда» и «Медаль Материнства» в придачу.
После войны она не раз ездила в Германию, бродила по берегу Шведтзее.
«Если встать на закате и замереть, можно расслышать тихий звон, – рассказывала она. – Это голоса ушедших девушек. Надо только уметь слушать».
В последний раз её друзья собрались вместе летом четырнадцатого, на юбилее сына Андрея.
Ольга Ипполитовна восседала в центре огромного стола, вокруг неё теснились дети, внуки и правнуки. Она пела романсы, хохотала и пускалась в пляс так, что двадцатилетние отставали.
Ей было девяносто лет. Через месяц она тихо ушла.