— Что это за запах, Руди? – Хедвиг Гёсс поморщилась и отодвинула от себя тарелку с ужином.
Комендант Освенцима промокнул салфеткой губы, посмотрел в окно, за стеной их ухоженной виллы дымили трубы, и хладнокровно ответил: «Там располагается фабрика по производству клея». Хедвиг кивнула. Пятеро их детей продолжали есть. Шёл 1942 год, и в тот вечер фабрика по производству клея работала в три смены.
Вот и подумайте, читатель: каков должен быть человек, чтобы за ужином с семьёй, не повысив голоса, объяснить невыносимый запах работой клеевого завода?
Этого человека звали Рудольф Франц Фердинанд Гёсс, и в Нюрнберге весной 1946 года он поразил видавших виды следователей тем будничным тоном, каким рассказывал о своих преступлениях.
Американский переводчик Ричард Зонненфельдт, молодой немецкий еврей-эмигрант, провёл с Гёссом наедине не один час. В записках Зонненфельдта есть портрет коменданта:
«У него была такая неприметная наружность и заурядное поведение, что я поймал себя на мысли: а бывала ли у него когда-нибудь хоть одна оригинальная мысль?»
Но в этой аккуратной голове хранились цифры, от которых стыла кровь.
— Вы уничтожили три миллиона человек? – спросили Гёсса на допросе.
Комендант рассердился, причём рассердила его неточность цифры.
— Нет, – сказал он. – Только два с половиной миллиона. Остальных мы потеряли по другим причинам.
Он произнёс это ровным голосом, без тени волнения, будто поправлял ошибку в бухгалтерской ведомости.
«По другим причинам» означало голод и эпидемии, которые Гёсс считал досадной издержкой производства, но уж никак не своей виной. Живые и неживые были для него статистикой, занесённой в память с конторской точностью.
Психолог Густав Гилберт, обследовавший Гёсса в нюрнбергской тюрьме, записал потом:
«Апатия и отсутствие эмпатии, которые трудно было бы превзойти даже у открытого психотика».
А ведь этот человек был, по собственным воспоминаниям, образцовым мужем и отцом (и от этого становится только страшнее).
Вилла семьи Гёсс стояла по адресу Легионов, 88, буквально в нескольких метрах от лагерной стены. Просторный дом с бассейном, садом и качелями для детей. Высокие деревья и бетонная ограда скрывали вид на бараки, а матовые стёкла в окнах не позволяли разглядеть, что происходило за стеной.
У строения номер один дежурил мотоцикл с заведённым двигателем, чтобы заглушать крики.
Хедвиг, урождённая Хензель, вышла замуж за Рудольфа в 1929 году, и к 1943-му родила ему пятерых детей. Младшая, Аннегрет, появилась на свет прямо в Освенциме.
Мебель для виллы делали заключённые, нянями при детях были женщины из секты свидетелей Иеговы, тоже узницы лагеря. Хедвиг называла Освенцим раем и, по свидетельствам тех, кто знал её в те годы, искренне не хотела уезжать.
Когда к ней приехала в гости мать, та ночью увидела зарево за стеной и уехала, не попрощавшись, оставив записку, от которой Хедвиг пришла в ярость.
Жёны лагерных офицеров ходили «за покупками» в так называемую «Канаду» (складское помещение, где хранились вещи, отобранные у прибывающих). Одежда, украшения, шубы и косметика текли в виллу непрерывным потоком.
Однажды за кофе одна из офицерских жён, смеясь, рассказала, как заключённая обрадовалась, узнав, что её отправляют «в Канаду», потому что подумала о стране, а не о складе, где от хозяев оставались лишь чемоданы.
Вот она, атмосфера тех кофейных посиделок.
И среди всего этого быта, где бельё на верёвках покрывалось серым налётом из-за стены, а дети мыли овощи с грядки тщательнее обычного (этот налёт оседал и на грядках), Рудольф Гёсс каждый вечер возвращался с работы, целовал жену и садился за стол.
Я полагаю, что ложь про фабрику клея какое-то время его вполне устраивала.
На допросе он объяснил Зонненфельдту логику своей работы хладнокровно и методично:
«Нам не нужны были бунты по всему лагерю, поэтому мы сделали современные и чистые камеры с кафелем на полу и стенах и душевыми насадками».
О, он всё продумал до мелочей, этот “образцовый семьянин”, и жену провести ему было нетрудно.
Но в конце 1942 года ложь рухнула, и виноват в этом был не Гёсс.
Фриц Брахт, гауляйтер Верхней Силезии, в чьей юрисдикции находился Освенцим, зачастил на виллу коменданта. Брахт лично посещал лагерь с Гиммлером ещё в июле 1942-го и прекрасно знал, чем занимается хозяин дома.
В один из визитов он обмолвился при Хедвиг о том, что творится в лагере. Что именно Брахт сказал, мы знаем из нюрнбергского допроса: адвокат Кауфман спросил Гёсса, нарушал ли тот клятву о секретности, и Гёсс ответил, что до конца 1942 года молчал, но «любопытство моей жены было возбуждено замечаниями тогдашнего гауляйтера Верхней Силезии».
— Когда жена упрекнула вас, что вы никогда не рассказывали ей, чем занимаетесь, что вы ей ответили? – спросил Зонненфельдт.
Гёсс не опустил глаз.
— Я сказал правду, когда мы остались наедине.
— И что же?
— Она стала спать в другой кровати и больше никогда не позволяла мне дотронуться до себя.
Но брак не распался. Куда бы Хедвиг ушла с пятью детьми в оккупированной Польше?
А Гёсс нашёл утешение.
«Но я нашёл молодую заключённую Элеонору Ходис, – сказал он Зонненфельдту, и слабая улыбка заиграла у него на губах. – Она не задавала вопросов».
Элеонора Ходис была австрийкой, врачом по образованию, политической заключённой. Она попала в Освенцим в 1942 году, и комендант приставил её к вилле чинить ковры и делать гобелены для Хедвиг.
С мая того же года Гёсс начал принуждать её к близости. Хедвиг, заподозрив неладное, уволила Ходис и велела мужу запереть её в камере. Гёсс запер, но стал навещать по ночам.
Ходис забеременела, и тогда комендант распорядился поместить её в стоячую камеру, где нельзя было ни сесть, ни лечь, а потом ей сделали принудительную медицинскую процедуру в лагерной больнице.
Гёсс пытался приказать избавиться от неё, но не успел: осенью 1943 года за дело взялся эсэсовский судья Конрад Морген, расследовавший коррупцию в лагере. Морген нашёл и допросил Ходис, но довести дело до конца ему не дали. Ходис пережила войну и ушла из жизни в Вене в 1964 году, оставив после себя коробку с перчатками и формой, на которых были выгравированы инициалы Рудольфа Гёсса.
Шестнадцатого апреля 1947 года приговор Рудольфу Гёссу был приведён в исполнение у лагерной стены, в ста метрах от его бывшего дома, за стенами которого когда-то так хорошо росли розы.
Накануне он написал автобиографию, в которой хвастал тёплыми семейными отношениями, а о раздельных кроватях и Элеоноре Ходис не сказал ни слова.
Зато написал фразу, от которой берёт оторопь:
«Пусть все и дальше считают меня кровожадным зверем и жестоким садистом, они никогда не поймут, что у коменданта Освенцима тоже было сердце».
А нашли его, кстати, по обручальному кольцу, на котором было выгравировано два имени: Рудольф и Хедвиг.
Кольцо женщины, которая перестала пускать его в свою постель, когда узнала правду про фабрику клея.
