Что сделали с женой наркома Косиора и при чём здесь разговор о кастрюлях на ужине у Молотова
Елизавета Сергеевна Косиор производила на окружающих самое приятное впечатление. Она охотно помогала советом, по-домашнему обсуждала бытовые мелочи и умела расположить к себе даже незнакомых женщин за первой же рюмкой на казённом банкете.
Жена крупного партийного руководителя, она держалась без тени чванства, и трудно было вообразить, что через считаные месяцы за ней приедут люди из того самого ведомства, которое охраняло покой её мужа, и больше она не вернётся.
А началось всё с ужина.
Когда Молотову построили новую дачу по специальному проекту, с просторными залами для приёма иностранных гостей, правительство решило обкатать эту загородную резиденцию на своих.
Наркомов и партийных руководителей Москвы пригласили вместе с жёнами, и вот уж, читатель, поверьте, зрелище было любопытное, потому что в нарядной гостиной расселись женщины, каждая из которых по должности мужа могла перевернуть судьбу целого наркомата.
Они говорили о детях и о делах, обсуждали переезды и хвалились обновками (как будто за окном не стоял тридцать восьмой год, когда «забирали» через одного).
Нина Петровна Хрущёва, жена будущего главы государства, вспоминала об этом вечере скупо, но точно:
«Пригласили женщин в гостиную, там я уселась у двери и слушала разговоры московских гостей. Все собравшиеся женщины работали, говорили о разных делах, о детях…»
Она, по собственному признанию, чувствовала себя на этом приёме провинциалкой. Мужа только что назначили секретарём ЦК Украины, и Нина Петровна понятия не имела, что ждёт их на новом месте. Её волновали вещи до смешного практические.
Когда гостей позвали в столовую, где длинные столы были расставлены буквой «П», Нина Петровна оказалась рядом с Валерией Алексеевной Голубцовой, женой Маленкова. Напротив сидела Елизавета Сергеевна Косиор, чьего мужа только что перевели из Киева в Москву заместителем председателя Совнаркома. Перевод этот выглядел как повышение, а на деле означал начало конца (чего ни Елизавета Сергеевна, ни сам Станислав Викентьевич ещё не знали).
— Скажите, а что из кухонной посуды нам стоит взять с собой? — спросила Нина Петровна у Елизаветы Сергеевны, наклонившись через стол.
Та удивлённо подняла брови.
— Да ничего не надо брать! В доме, где вы будете жить, всё уже есть, вплоть до поварихи.
Нина Петровна потом записала в воспоминаниях:
«И действительно, там оказалась в штате повариха и при ней столько и такой посуды, какой я никогда даже не видела».
Мебель, постели, столовое серебро, продукты с базы, расплата раз в месяц по счетам. Золотая клетка была обставлена по высшему разряду, только вот прутья этой клетки имели обыкновение захлопываться без предупреждения.
Вот и подумайте: женщины советской элиты жили в казённых квартирах, спали на казённых простынях, ели из казённой посуды, а потом их отправляли в подвал по казённой резолюции. Всё было государственное, включая финал.
После рассадки дали слово женщинам, и тут случился маленький спектакль.
Голубцова с жаром заговорила о своей научной работе (она была инженером-энергетиком из дворянской семьи, женщиной амбициозной и деловой). Жёны наркомов слушали с кислыми лицами, и Нина Петровна отметила, что Голубцова «была за это осуждена женщинами».
А молодая супруга только что назначенного председателем Комитета по делам высшей школы Кафтанова сказала просто: «Буду делать всё, чтобы моему мужу лучше работалось на новом ответственном посту», и зал разразился аплодисментами.
Да, тогда правильный ответ для жены начальника состоял в том, чтобы молча служить, а о собственных амбициях помалкивать.
Но главное было впереди. Из буфетной комнаты неторопливо вышел Сталин, за ним потянулись члены Политбюро, и зал вскочил, грохнув стульями.
Аплодисменты, сияющие лица. Вождь, по воспоминаниям Нины Петровны, произнёс что-то в духе: «Недавно образовано много новых наркоматов, назначены новые руководители», и добавил, что в Политбюро решили собрать всех «в такой дружеской обстановке, познакомиться ближе, поговорить…»
Дружеская обстановка! Вдумайтесь, читатель, в это словосочетание. За соседними столами сидели люди, половину которых через год-другой арестуют, а четверть исчезнет навсегда. Тосты поднимали за успешную работу на новых постах (и, полагаю, чокались казённым хрусталём, который потом достанется следующим жильцам).
Станислав Викентьевич Косиор, муж приветливой Елизаветы Сергеевны, был в Кремле фигурой заметной. Десять лет он возглавлял Компартию Украины, входил в Политбюро, получил орден Ленина «за выдающиеся успехи в области сельского хозяйства» (и это после голода тридцать третьего года, унёсшего миллионы жизней, что звучало скорее как мрачный анекдот).
Современники описывали его как человека «маленького, почти карликового роста, пухлого, с непропорционально крупной лысой головой», но он верил в свою счастливую звезду. Косиор и сам подписывал списки приговорённых, правда, меньше всех из Политбюро: всего пять.
Мало? В каждом списке значились сотни фамилий.
В январе тридцать восьмого его перевели в Москву заместителем председателя Совнаркома, но без конкретных обязанностей. Это был классический ход сталинской кадровой политики: сначала почётная синекура, потом арест.
Сталин ещё в тридцать втором писал Кагановичу и Молотову, что Чубарь «своей разложенностью и оппортунистическим нутром» и Косиор «своей гнилой дипломатией и преступно-легкомысленным отношением к делу» «загубят в конец Украину».
Третьего мая тридцать восьмого забрали и Косиора, и Елизавету Сергеевну в один день. Обвинение звучало стандартно для человека с польской фамилией: якобы состоял в «Польской организации войсковой» и являлся эмиссаром Пилсудского.
О том, что случилось дальше, мемуары Нины Петровны Хрущёвой сообщают с тихой горечью: жена Косиора произвела на неё очень приятное впечатление, и впоследствии Хрущёва часто вспоминала её, когда через годы узнала, что та была сослана безвинно в лагерь, а резолюцию об её участи написал единолично В. М. Молотов.
Двадцать восьмого августа тридцать восьмого года Елизавета Сергеевна закончила свой путь на полигоне «Коммунарка». Станислав Викентьевич там же, полугодом позже, двадцать шестого февраля тридцать девятого. Дочь Тамара, шестнадцатилетняя девочка, не пережила случившегося. Сын Владимир не вернулся с фронта в сорок втором.
Уж вы мне поверьте, в этой истории самое страшное даже не цифры из приговоров (к ним, увы, привыкаешь, листая советские архивы).
Молотов поставил свою подпись под тремястами семьюдесятью двумя приговорными списками, обогнав Сталина, подписавшего триста пятьдесят семь. Двенадцатого сентября тридцать восьмого года они вдвоём за один рабочий день утвердили три тысячи сто семьдесят три приговора по высшей мере.
И этот же человек любезно принимал гостей на своей даче, разливал вино и поднимал тосты за жён тех, кого вскоре собирался уничтожить.
Через много лет, когда Хрущёв уже правил страной, к нему явилась Полина Семёновна Жемчужина, жена Молотова.
Жемчужина к тому времени и сама хлебнула лагерной баланды, потому что Сталин посадил её в сорок девятом за «связь с еврейскими националистами», она отсидела в Кустанайской ссылке и вернулась только тогда, когда вождя не стало.
Теперь она хлопотала о восстановлении мужа в партии. Хрущёв принял её и молча положил на стол документ: резолюция Молотова – приговор для жены Косиора, Постышева и других украинских работников.
«Можно ли, по вашему мнению, говорить о восстановлении его в партии, — спросил Никита Сергеевич, — или надо привлекать к суду?»
Что ответила Полина Семёновна, Нина Петровна Хрущёва не записала. Меня это не удивляет.
Индийский дипломат Т. Кауль, побывавший на одном из приёмов у Хрущёва, запомнил забавную сцену: Никита Сергеевич отвлёк жену словами «Посмотри, какая красивая картина!», залпом выпил стакан вина и со смехом сказал Индире Ганди: «Мы находимся под гнётом наших женщин! Они превосходят нас численностью».
Шутка вышла хороша, но запоздала лет на двадцать. Те женщины, которые обсуждали кастрюли на ужине у Молотова, давно уже никого не превосходили. Казённая посуда осталась стоять на полках казённых дач, а людей, которые из неё ели, не стало.