Летом 1951 года в квартиру на триста квадратных метров, из которой перед тем выселили шестнадцать семей, вошли люди в штатском.
Антонина Николаевна Смирнова прижимала к себе трёхмесячного Игоря, когда ей объявили, что она арестована. Мальчик ещё не умел держать голову, а уже ехал в тюремном автозаке по ночной Москве, туда же, куда несколькими часами ранее увезли его отца, всесильного министра госбезопасности Абакумова.
Впрочем, слово «отец» из жизни этого ребёнка вычеркнут так основательно, что он узнает правду лишь спустя много лет.
А ведь ещё совсем недавно одного имени Виктора Семёновича Абакумова было достаточно, чтобы у любого генерала пересохло в горле.
Сын истопника и прачки, с четырьмя классами образования и кулаками, которые нередко заменяли ему аргументы при общении с подследственными, он дослужился до генерал-полковника и возглавил СМЕРШ (что уже само по себе заслуживает отдельного рассказа).
После войны Сталин усадил Абакумова в кресло министра государственной безопасности, и тот развернулся вовсю.
«Ленинградское дело», «дело врачей», разгром Еврейского антифашистского комитета и слежка за маршалом Жуковым – всё это проходило через руки Абакумова.
При обыске в квартире на Колпачном переулке (ради неё, напомню, выселили сорок восемь человек) следователи обнаружили тридцать наручных часов, сто пар обуви, чемодан подтяжек, семьдесят восемь ваз и тринадцать радиоприёмников. Трофейное барахло из поверженной Германии сыпалось из всех шкафов (болезнь, к слову, общегенеральская).
Свалил министра собственный подчинённый, подполковник Михаил Рюмин, человек, мягко говоря, незавидной репутации. Он и портфель с секретными бумагами забывал в автобусе, и в анкетах привирал.
Рюмину грозило увольнение, и он решил спасаться доносом, а Маленков, давно точивший зуб на Абакумова, помог полуграмотному подполковнику грамотно составить заявление на имя вождя.
Четвёртого июля 1951 года Сталин вызвал Абакумова в Кремль. В приёмной уже сидел Рюмин. Абакумов вошёл в кабинет, и вождь, не поднимая глаз от лежавшего на столе доноса, проговорил:
— Садитесь. Объясните.
Объяснять было нечего. Через неделю министр сидел в Лефортовской тюрьме под номером «пятнадцать».
Вот и подумайте, читатель, какова ирония. Человек, который годами добивался признаний от других людей, сам оказался на их месте, и методы к нему применили такие, что даже он, знаток следственного ремесла, ужаснулся.
В письме Берии и Маленкову Абакумов описал пережитое:
«Меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером два метра. Холод всё время усиливался. Я много раз впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел…»
Тюремный врач записал в заключении: «Еле стоит на ногах, передвигается с посторонней помощью, жалуется на боли в сердце, слабость, головокружение.»
Записки генерала Судоплатова, многолетнего сослуживца Абакумова, сохранили об этих годах скупую, но весомую характеристику.
«Он продолжал полностью отрицать предъявлявшиеся ему обвинения даже под пытками, « признания » от него так и не добились, — писал Судоплатов. Он вёл себя как настоящий мужчина с сильной волей…»
И далее добавлял: «Ему пришлось вынести невероятные страдания, он просидел три месяца в холодильнике в кандалах, но он нашёл в себе силы не покориться палачам.»
Я полагаю, что мужество в подобных обстоятельствах не отменяет чужого горя, причинённого этим же человеком, и всё-таки нельзя не признать, что Абакумов держался так, как не смогли ни Ежов, ни Ягода и ни один из десятков других чекистов, падавших на колени при первом же окрике следователя.
А Антонина Николаевна с грудным Игорем на руках сидела в Бутырской тюрьме. Три года провела она в камере с ребёнком, который учился ходить и говорить первые слова среди тюремных стен. Мать освободили за несколько дней до того, как её мужа не стало.
Абакумова судили в Ленинграде, в окружном Доме офицеров. Когда ему предоставили последнее слово, генерал-полковник поднялся и произнёс негромко, но твёрдо:
— Виновным себя не признаю. Я остаюсь честным человеком, преданным Центральному Комитету.
Судья перебил его. Абакумов сел, помолчал и добавил уже совсем тихо:
— Сталин давал указания, я их исполнял.
Серго Берия, оставивший воспоминания об этом процессе, подтверждал, что генерал-полковник не признал вины до конца.
Девятнадцатого декабря 1954 года приговор был исполнен на Левашовской пустоши, на том самом полигоне, куда по приказам самого Абакумова раньше отправляли осуждённых по «ленинградскому делу».
Вот она, судьба-то.
А теперь вернёмся к мальчику. Когда трёхлетнего Игоря вместе с матерью выпустили из тюрьмы, ему выдали новые документы, где фамилия стояла Смирнов (по матери), отчество Викторович, а в графе «Отец» красовался прочерк.
Следователь Леонид Прошкин, работавший по делу Абакумова, рассказывал позже:
«Игорю взять фамилию отца не разрешили, поэтому у него стоит в графе « Отцовство » прочерк.»
Антонину Николаевну выселили из их особняка, она устроилась работать в архитектурный институт, замуж больше не вышла и прожила пятьдесят четыре года, скончавшись в 1974-м.
Тут необходимо сказать об одной занятной линии в этой семье. Дедом Игоря по материнской линии был Николай Андреевич Смирнов, которого вся страна знала под псевдонимом Орнальдо. Знаменитый эстрадный гипнотизёр, способный погружать в транс одновременно до полусотни зрителей, Орнальдо в двадцатые годы гастролировал по всему Союзу, и, по мнению литературоведов, именно его сеансы вдохновили Булгакова на сцену с Воландом в московском варьете.
По слухам, в тридцатые годы Орнальдо перешёл на секретную работу в НКВД (хотя документальных подтверждений этому нет). Дочь гипнотизёра вышла замуж за министра госбезопасности, а внук, сам того не зная, пошёл по стопам деда.
Уж вы мне поверьте, читатель, в этом месте история делает такой поворот, что впору протереть глаза.
Мальчик с прочерком в метрике, чьи первые воспоминания пахли тюремной баландой, вырос, окончил медицинский институт и стал учёным. В 1980 году президиум Академии наук и Госкомитет по науке и технике поручили двадцативосьмилетнему Смирнову секретную тему с названием «Физические поля биологических объектов, модулированные семантическим сигналом.»
За этой формулировкой скрывалось то, что газетчики потом назовут «психотронным оружием» (звучит, конечно, по-голливудски, но суть дела от этого не менялась).
Игорь Викторович создал компьютерные комплексы «Чтец мыслей», «Скрытый допрос» и «Уши стен». Его системы позволяли тестировать человека так, что тот и не подозревал о проверке, а потенциально опасных людей и преступников выявляли при отборе в милицию и ракетные войска. Американские детекторы лжи рядом с этими разработками выглядели детскими игрушками.
Признаться, меня поразила деталь, которую упомянул следователь Прошкин.
«Кагэбэшники, которые его охраняли, и те не знали, чей он сын», — говорил он.
Доктор медицинских наук, академик, генеральный директор Института компьютерных психотехнологий, а произнести вслух фамилию собственного отца он не имел права.
Коллеги знали его как тихого, замкнутого Смирнова, который практически никогда не улыбался.
«Я ни разу не видел, чтобы он улыбнулся», — подтверждал Прошкин.
Игорь Викторович писал запросы в Военную прокуратуру, хотел ознакомиться с делом отца, просил вернуть хотя бы письма и фотографии, но ему отказывали. Прошкин подготовил документы для полной реабилитации, но ему тихонько объяснили, что пока рано делать такие резкие движения.
А потом выяснилось, что брак Абакумова и Антонины Смирновой не был официально зарегистрирован, и сыну не вернули ничего.
В девяностые годы многие коллеги Смирнова уехали за границу. Ему предложили возглавить исследовательский институт в Германии, но Игорь Викторович покачал головой.
— Я русский, — сказал он. — За границей жить не хочу. Секретами Родины не торгую.
И остался в России, где его разработки, по общему мнению, оказались недооценены (родина, заметим, которая лишила его отца, отправила за решётку мать с младенцем и вычеркнула из метрики отцовское имя).
Пятого ноября 2004 года Игорь Викторович Смирнов неожиданно ушёл из жизни на пятьдесят четвёртом году при обстоятельствах, которые так и остались невыясненными.
Он нашёл последний приют на подмосковных «Ракитках» рядом с матерью. А через девять лет, в 2013 году, жена Елена, дочь Юлия и сын Виктор привезли горсть земли с Левашовской пустоши, с того печально известного полигона, где в декабре пятьдесят четвёртого оборвалась жизнь их деда. При содействии Департамента военной контрразведки здесь же установили памятные плиты с именами родителей.
Внучка Абакумова Юлия работает психологом.
«В чём-то она унаследовала дар прадеда», — заметил Прошкин. Прадеда Орнальдо, циркового гипнотизёра, прототипа булгаковского Воланда. Три поколения одной семьи, и в каждом кто-то занимался человеческим сознанием: дед погружал людей в транс со сцены, отец работал в кабинетах на Лубянке, сын читал мысли через компьютер, а правнучка лечит души на приёме.
Вот только прочерк в графе «Отец» так никто и не исправил.