Вот, друзья, попалась мне одна семейная история. 1952 год. Дорога в Заречный. Илья Матвеевич Громов выходит из автобуса на остановке с очень странным названием «Тюлькино». Поблагодарил водителя, поправил сумку, огляделся. Лес. Разбитая дорога. Редкие дома вдали.
«Тюлькино… Ну и названьице», — пробормотал он. Шут его разберёт, что это значит. Пожал плечами и пошёл к развилке. В руке бумажка, на ней всё начерчено точь-в-точь как на местности. Хорошо хоть не перепутаешь. А то автобус уехал — потом догоняй.
Посёлок назывался Заречный. Совсем небольшой. Директор городской школы так и говорил. Вроде ещё год-два назад это и посёлком-то не считалось — так, деревенька среди леса. Сюда приезжали на лесозаготовки. Сначала жили в палатках да бараках. Потом людей стало столько, что образовался целый лесопункт. Начали строить дома, приезжали жёны, дети. Семьи из нескольких поколений встречались редко: старики не очень-то хотели ехать за внуками в неведомую даль. А лесохозяйству нужны были и мужские, и женские руки. Вот и получилось, что за малыми детьми присматривать особо некому. Так здесь появился ясли-сад. Примерно тогда же построили школу и больницу. И со всех концов страны сюда стали направлять учителей и врачей — в основном молодых специалистов.
Илья Матвеевич к молодым специалистам себя не относил. Ему было тридцать два. Со спины он ещё вполне сходил за юношу, а вот лицо говорило о другом: усталый взгляд, морщины не по возрасту, шрам от ожога на левой щеке. Приехал он из города, где родился и вырос. Окончил педагогический техникум, стал школьным учителем. Там же осталась его жена…
Оля и Илья работали в одной школе. Когда молодой учитель впервые её увидел, он пропал. Оля ответила на его ухаживания — горячие, немного неуклюжие, зато искренние. Расписались они в июне сорок первого, как раз перед войной. А через несколько недель новоиспечённого мужа забрали на фронт.
— Ну чего ты ревёшь? — шептал Илья ей на ухо. — Ну перестань.
У Оли лицо опухло от слёз, нос покраснел, глаз совсем не видно.
— Как же не плакать, если ты на войну уходишь? Кто знает, увидимся ли ещё. Илья, ну зачем? У тебя же бронь как у учителя. Ты только техникум окончил!
— Отсиживаться я не собираюсь, — упрямо сказал он. Ему тогда только-только исполнился двадцать один.
— А если не увидимся больше? — повторила она.
— Да как не увидимся? Ещё как увидимся. И скоро. Вот разобьём немцев, и вернусь к тебе целый и невредимый. Оглянуться не успеешь. Веришь мне?
Говорил он так легко и беззаботно, что Оля невольно рассмеялась сквозь слёзы. Ямочки заиграли на мокрых щеках.
— Илья… — вдруг тихо сказала она, опустив глаза. — Я не хотела говорить, но, думаю, надо.
— Конечно, надо! Какие у нас могут быть секреты?
— Да не секреты. Просто сама пока не знаю. К врачам не ходила. Просто… ребёночек у нас может быть.
Лицо Ильи переменилось. Глаза засияли, губы растянулись в улыбке. Сердце застучало так, что, казалось, вот-вот остановится. Все тревоги отступили. Эта новость была в сто раз важнее всего, что ждало его впереди.
— Отпусти, Илья, ты чего? — засмеялась Оля, когда он подхватил её на руки и закружил. — Ещё ведь не известно точно.
— Как узнаешь — сразу напиши, — прошептал он и обнял жену.
С улыбкой он с ней и попрощался. Будущие солдаты вели себя по-разному. Кто-то изо всех сил прятал тревогу, чтобы не расстраивать близких. Кто-то отчаянно изображал уверенность в скорой победе. А Илья сиял так, что на него оглядывались с подозрением: что могло так обрадовать человека в такое страшное время?
Оля махала рукой вслед грузовику. Муж привстал и что-то кричал. Слов уже было не разобрать, но она знала, о чём он.
— Напиши! Напиши, как узнаешь про Артёма!
Никто бы не понял, при чём тут Артём. А Оля поняла сразу. Если родится сын, назовут Артёмом. Артём Ильич Громов — красиво же. И как только беременность подтвердится, надо сразу сообщить будущему отцу.
Так и вышло. Первым же письмом на фронт улетела весть: ребёнок будет. А дальше — письма о том, как растёт живот, как она себя чувствует. От Ильи летели послания, полные горячих признаний и надежд на скорую встречу. Оля читала их с нежностью. Любила она его тонкую, романтичную натуру, эти пламенные порывы, из-за которых чувствовала себя единственной и любимой. И писал Илья правда хорошо — грамотно, складно. Отрывки из его писем Оля с гордостью зачитывала подругам. Те млели, закатывали глаза и называли её счастливицей.
«Не получилось с Артёмом — будет Света», — написала Оля, когда родила дочку. У неё не было ни малейших сомнений, что муж обрадуется. Только ответа на это письмо она уже не получила.
От Ильи больше не приходило ничего. А спустя некоторое время жена рядового Громова получила телеграмму: пропал без вести, предположительно погиб. Сначала Оля не верила. Запрещала себе плакать, шептала дочке на ушко, что папа жив и обязательно вернётся. Но вестей не было. Куда она только ни писала — отовсюду один ответ: Илью Громова не нашли, а после того боя похоронили несколько десятков безымянных тел.
В сорок четвёртом в доме, где жили Громовы, поселился сосед. Николай Егорович Панов был мастером на заводе, долго жил в общежитии с другими работниками. Наконец получил отдельную комнату. К молодой вдове с ребёнком он присматривался сразу. Иногда останавливался поговорить, когда она гуляла с дочкой. Несколько раз заходил помочь по хозяйству. Деликатный, скромный, лишнего себе не позволял. К горю Оли он относился с уважением. Выслушивал её рассказы о муже, был рядом, когда нужна была помощь. Маленькая Света отца не знала — только по фотографии на портрете. Впрочем, все мужчины, которые оказывались рядом, были для неё «папами». Николай тоже попал в эту категорию. И не возражал. Никто худого слова не сказал — ни соседи, ни коллеги, — когда Оля вышла за Николая. В том, что Илья погиб, сомнений не было.
А Илья был жив. Рядовой Громов попал в плен. Тяжело раненный, с сильными ожогами, он долго был без сознания. Очнулся уже в руках немцев. О том, что пережил в плену, он не говорил никому и никогда. Но не упасть духом ему помогало лицо любимой. Фотокарточки при нём не было, да и не нужно. Оля всегда стояла перед глазами — и днём, и ночью.
Лишь в сорок пятом Илья сумел отправить жене весточку. А в ответ получил письмо — доброе, тёплое, полное сочувствия и сожалений. И с признанием, что уже слишком поздно. В сорок шестом он вернулся на родину, проведя восемь месяцев в фильтрационном лагере. Участи многих товарищей, на которых после плена легло клеймо позора, он избежал. Но поступком любимой был сломлен сильнее, чем лагерями и фильтрацией.
Разговор с Олей всё же состоялся. Упавшим голосом Илья спросил, не хочет ли она поменять свою жизнь теперь.
— Нет, у нас с Николаем семья, — грустно ответила бывшая жена. — И чтобы ты не тешил себя иллюзиями, скажу: живём мы счастливо. У нас ребёнок будет…
— А как же Света?
— Она зовёт Николая папой. Он и родную дочь не мог бы любить сильнее.
— Но она же моя дочь! Она… вот как я и представлял. Я не видел фотокарточек, но узнал бы её из тысячи детей.
— Илья, ты всё ещё любишь меня? — тихо спросила она.
— Люблю. Больше жизни люблю, родная моя девочка. И не виню тебя ни в чём. Я знаю, ты считала меня погибшим.
— Тогда оставь нас, прошу. Дай нам жить своей жизнью — спокойной, счастливой. Пусть Света любит того отца, которого знает.
Острая боль пронзила сердце Ильи. И всё же против воли он кивнул и криво пожелал им счастья.
Илья Матвеевич вернулся в родную школу, где не хватало учителей. Получил отдельную комнату в доме на соседней улице от того места, где жили Оля и Света. Однажды, увидев дочь на улице, он не выдержал и подошёл. Но Света нахмурилась, испугалась, бросила куклу и убежала. Портрет Ильи больше не висел у них дома, поэтому лицо девочке не показалось знакомым. Оля теперь работала в другой школе, ближе к дому. Они не виделись. Но иногда, встречая её на улице, Илья чувствовал, как теряет почву под ногами. Голова кружилась, он даже не мог поздороваться. Оля всегда сдержанно улыбалась, хотя и старалась поскорее пройти мимо.
Шли месяцы, годы. Илья потихоньку осваивался с новой жизнью. И всё же в нём не осталось ничего от прежнего Ильи Громова — порывистого, романтичного, лёгкого. Человек, которым он стал теперь, казался молчаливым, сухим, бесчувственным. Он знал: для спокойствия лучше не видеться с бывшей женой и дочерью. А всё равно каждую минуту жил надеждой на встречу. И однажды случилось то, чего он никак не ожидал. После уроков в дверь постучали, и в кабинет вошла Оля.
В первый момент Илья подумал, что ему показалось. Неудивительно: лицо бывшей жены всегда стояло у него перед глазами.
— Здравствуй, Илья, — сказала она, улыбнувшись.
— Ольга Сергеевна…
— По имени-отчеству… ну что ж, так и правда будет лучше.
— Прости, Оля. Я просто не ожидал тебя увидеть. Разволновался, сама понимаешь.
— Понимаю. Удивлён, наверное. Илья, мы переехали в другой дом.
— Ох, надо же. Замечательно.
— Да, Николаю дали отдельную квартиру. Это совсем рядом. И Света будет учиться в твоей школе. Я этого не хотела, но в новом доме она успела подружиться с девочками. И хочет теперь учиться с ними. Да и далеко от нового дома до старой школы.
Илья попытался унять дрожь. Как же тяжело было держать себя в руках!
— Ты будешь видеться с ней. И я хочу спросить: могу ли я быть уверенной, что ты не подойдёшь к ней с разговорами?
Он внимательно посмотрел на бывшую жену. Да, чувства со временем померкли. Но скажи она тогда, что готова всё вернуть, — он ни минуты бы не сомневался.
— Николай очень любящий отец, — тихо произнесла Оля. — Ты не представляешь, как они привязаны друг к другу.
— Не представляю, — сухо ответил Илья.
Помолчав, он вздохнул и пообещал, что не станет подходить к Свете. Для него она будет такой же ученицей, как другие дети.
Ох, до чего же трудно было выполнить это обещание! Зачерствевшее сердце становилось мягким, стоило ему увидеть девчушку. Эти любопытные глазёнки, две тугие косички, непослушная чёлка. И всё же Илья держался изо всех сил. Первое время ему хотелось наплевать на обещание и заговорить с дочерью. Она взрослела, и, возможно, уже не убежала бы. Но время было упущено. У Светы был другой отец, которого она любила. И другой ей был не нужен.
Однажды Илья в этом убедился. Николай пришёл в школу, и Света с радостным визгом кинулась ему на шею. Отец с дочерью взялись за руки, о чём-то говорили, смеялись… В тот момент Илья вдруг понял: больше он не сможет работать в школе, где учится Света. Слишком она была близко. И слишком далеко.
У директора глаза на лоб полезли, когда Илья Матвеевич попросил перевести его в другую школу.
— Это ж куда мне тебя направить? — удивился он. — Да и не волен я вот так кадрами вертеть.
— Но вы же лучше знаете, как это сделать. Отправьте и всё. В другой город, в деревню, к чёрту на куличики — куда угодно! Лишь бы подальше отсюда.
— Ох, как тебя понесло. Случилось что?
Илья молчал. Директор вздохнул.
— Что поделать. Не хочется мне тебя отпускать. Да только ты ведь заупрямишься и всё равно по-своему поступишь. Приходи завтра, подумаю, как тебе помочь. У меня ж свои люди есть, которые этими перемещениями в образовании заведуют.
На следующий день директор протянул Громову направление в поселковую школу в Заречном. В строящемся посёлке очень нужны были учителя. Не дожидаясь конца учебного года, Илья отправился в путь.
В посёлке нового учителя встретили тепло и радушно. Специалистов здесь не хватало, поэтому приезду каждого педагога или медика люди искренне радовались. Для Ильи уже был готов дом. Местные знали: скоро здесь будет жить учитель. Вокруг стоял лес. Людей по городским меркам — мало. Здесь все здоровались друг с другом, встречаясь на дороге. С первой минуты на новом месте Илья вдруг ощутил себя не чужим. Будто когда-то давно он здесь жил или родился. Конечно, такого быть не могло. И всё же странное ощущение дома возникло сразу.
До чего приветливы были школьные работники! А ведь большинство из них, как и он сам, приехали из других городов и сёл.
— Здесь всё как у вас в городе, — улыбаясь, сказала директор школы Мария Ильинична. — Только учеников меньше. Да и возраст у них разный.
— Да уж, видел я тут и совсем взрослых ребят, — с удивлением произнёс Илья.
— Верно. В одном классе могут быть одновременно дети двенадцати и пятнадцати лет. И они будут осваивать одинаковую программу.
— Как такое может быть?
— Не все вовремя пошли в школу. Во многих деревнях, откуда приехали семьи, образование так и осталось малодоступным. Есть и те, что начали учиться в военное время, да только продолжить не получилось. И вот спустя годы пришли они в школу…
— И, будучи взрослыми, учатся с малышами…
— Можно и так сказать. Вот Рая Егорова и Саша Кузьмин даже семилетку не закончили, хотя ребятам впору уже на работу идти, советское хозяйство поднимать. Да только без учения никуда. А вот Тома Баламутова в отделение связи работать хочет. Девчонке уже восемнадцать, могла бы пойти, да только без старших классов никуда. А в нашей школе и старшие классы есть.
Не терпелось Илье взяться за дело. Работу свою он любил, а тут впервые за долгое время ощутил себя нужным и важным. Это ж ему доверили образовывать молодые умы! С бодростью, которой не ощущал с довоенных времён, учитель вставал рано утром и спешил на работу. Как же сладко спалось здесь, в посёлке, со всех сторон окружённом лесами! Илья засыпал, едва касаясь головой подушки. А просыпался легко, чувствуя себя свежим и сильным. Первая неделя работы пролетела мгновенно. И лишь на восьмой день Илья с удивлением подумал, что ни разу не вспомнил ни про Олю, ни про Свету.
Ребята здесь были самые разные — тихие и шумные, скромники и юные наглецы. На каждого приятно было смотреть. Каким любопытством сияли их глаза! Спокойно и легко было на сердце Ильи до того самого дня, когда он увидел Тому. Черноволосая, темноглазая девушка ворвалась в класс посреди урока. Ни слова не сказала учителю, просто плюхнулась на стул и отвесила подзатыльник Косте Ильину, что сидел впереди неё.
Илья с недоумением глядел на взрослую девицу, уверенную и нагловатую. Среди малышей озорство тоже водилось, но их легко удавалось поставить на место. А если старшеклассники вели себя дерзко, то и они не заслуживали снисхождения.
— Доброе утро, — громко произнёс учитель. — Мы с тобой, кажется, не знакомы. Меня зовут Илья Матвеевич.
— Это Тома Баламутова, у неё тётка умерла, вот она и не ходила в школу! В Пески на похороны ездила! — тут же выпалил Ильин, за что вновь получил оплеуху от Томы.
Тома явно была старше других ребят, но Костя превосходил её по силе и крепости. Потому легко сносил удары от своей одноклассницы, то уворачиваясь, то защищаясь портфелем.
— А ну-ка прекращаем, — повысил голос учитель. — Тамара, повторяю для тебя: когда заходишь в класс, нужно здороваться и просить разрешения войти. А драться и разговаривать с другими учениками не надо.
— Хорошо, — кивнула Тома и тут же громко хлопнула Костю тетрадкой по голове.
— Баламутова! — возмутился учитель, впервые за долгое время повысив голос. Ох, как же давно ему не приходилось этого делать!
— Не обращайте внимания, Илья Матвеевич, мне с ним нужно рассчитаться за одно важное дело!
— Это какое такое дело?
— А он знает!
Илья вдруг поймал себя на мысли, что ему нужно знать, за что эта дерзкая девица лупит несчастного Ильина.
— А он ей мышь в карман подбросил! — подал голос рыжеволосый Серёжа Фомин. — А Тома у нас до смерти мышей боится.
— И вовсе не боюсь! — вспылила Тома, и огрызок чего-то чёрного, похожего на уголь, полетел уже в сторону Фомина.
— Баламутова, а ну выйди из класса! — окончательно вышел из себя Илья. — Ведёшь себя как дитя малое. А с виду взрослая девушка!
— Подумаешь, вот и выйду, — хмыкнула Тома и стала закидывать тетрадки в сумку. Уходя, она пригрозила кулаком Серёже и Косте.
Ох, как ругал себя мысленно Илья. Это ж надо было так выйти из себя! Да никогда с ним такого не было. Без Баламутовой ребята вели себя абсолютно спокойно. Но стоило ей появиться, как класс становился шумным, как разъярённый улей! Ах, если бы на том случае недоразумения с дерзкой девчонкой прекратились! Но нет. Ни один день не обходился без какой-нибудь её выходки. Сколько раз Илья говорил себе, что будет держать себя в руках, но это было невозможно.
За несколько месяцев девчонка так и не удосужилась запомнить, как нужно заходить в класс. А опаздывала она очень часто. С каждым учеником Илья находил общий язык. Никогда ему не требовалось беседовать с родителями о поведении чада. Кто бы мог подумать, что эта негодная Баламутова сумеет вывести его настолько, что однажды он пригрозит ей беседой с отцом?
— Завтра же наведаюсь к тебе домой! — произнёс он, нахмурившись, после того как увидел надпись на доске. Нелестное словечко, которое приличным людям и произносить-то не следует, было адресовано тому самому Фомину.
Учитель понимал: шебутная Тома, вероятнее всего, нравится Серёже. Да и не только ему. Почти все парни в классе были очарованы темноволосой озорницей. Потому-то ребята и поддразнивали девушку, задирали её. А Фомин особенно. Но ответ она давала такой, что весь класс потом стоял на ушах.
— А почему это ко мне домой? К Фомину идите! — дерзко воскликнула Баламутова, сверкнув своими тёмными глазищами.
— А с Фоминым у меня свой разговор будет.
— Это какой такой разговор?
— Класс будет мыть два дня. Да не только полы, а так, чтобы окна и двери блестели.
— Вот и пусть моет! А ко мне домой ходить вам не надобно. И вообще, мне уже девятнадцатый год пошёл. Не будет же отец меня, как маленькую, ремнем наказывать!
И снова ругал себя Илья за то, что вступил в перепалку с этой девицей. Что ж не молчится-то ей, как любой другой ученице, которую пристыдили?
Наведываться к Баламутовым учителю не пришлось. Он встретил Валентину Петровну, мать своей ученицы, на дороге. Она расплылась в улыбке и чуть ли не потянулась обниматься.
— Как там моя Тома? — спросила мать. — Озорничает, небось? Такой уж шустрой родилась, нет с нею сладу.
— Да не озорничает. Взрослая уже совсем, — неожиданно для себя соврал Илья. — Умница она, память хорошая. А то, что шустрая, — то ж потому что молодая.
— Да ну? — удивилась женщина. — Неужто совсем без озорства? Мне ж все учителя про неё твердили, мол, у Баламутовой одни проказы на уме. Не зря фамилия у нас такая.
— Справляемся, Валентина Петровна, не переживайте. Пошумит немного, бывает, или опоздает, но вы уж не браните её строго.
— Да кто ж её бранить-то станет? Она ж единственная у нас доченька! Старшие-то все сыновья. А Тома последыш, вот отец и надышаться на неё не может. Я порой пытаюсь строго, да не могу. Никогда не могла, а теперь уж и поздно воспитывать. Ей бы уж замуж, да своих детишек уму-разуму учить.
— А воспитывать никогда не поздно. Но вы не волнуйтесь, дочке вашей ещё год в школе учиться. Образумится, остепенится.
Покачала головой Валентина Петровна. Уж она-то хорошо знала свою озорницу-дочь. И вовсе не верилось ей, что однажды Тома может остепениться.
Летом у ребятишек не было занятий, вот и у Ильи появилась возможность отдохнуть. При доме, что ему выделили, был небольшой участок. Решил он посадить зелень, деревья и цветочки. Вернее, посадил ещё по весне, а летом занимался грядками. Тут вспомнил Илья, что Анна, у которой дом в другом конце посёлка, обещала ему клубники на рассаду. Только сказала, чтобы поздно вечером зашёл: весь день она будет в соседней деревне.
Взял Илья у Анны рассаду и домой заторопился. Даже от чая отказался, мол, поздно уже. А когда шёл по дороге, со стороны леса шум услышал. Да такой, что слух режет. Будто пищит кто-то, а может, возмущается тонким голосом. Или вовсе плачет? А потом показалось, будто к тонкому голоску добавился грубый мужской бас. Илья ощутил тревогу и быстро направился в сторону леса. Некогда было думать, что там да как. Вдруг помощь нужна?
Голоса стали отчётливее, громче. И тут увидел Илья парочку: крепкий парень тянул девчонку за руку, напористо чего-то требовал, а она вырывалась, требуя её отпустить.
— Да это ж Баламутова, — прошептал учитель и кинулся к парочке.
Молодые люди так были увлечены ссорой, что не заметили его.
— Что тут происходит? — строго, громко произнёс учитель.
— Илья Матвеевич! — ахнула Тома, вырвалась из лап здоровяка и кинулась к нему.
Учитель приобнял её за плечи, давая понять, что теперь она под его защитой.
— Это мой учитель, Илья Матвеевич Громов! — воскликнула девушка, подняв подбородок. — А ты, Витя, иди отсюда, пока он тебе ноги не повыдергал.
Парень будто бы смутился. Он был выше и крепче учителя, а всё ж остановился. К преподавателям уважение имел.
— Здравствуйте, — пробормотал он. — Да мы тут повздорили немного.
— Это ж так немного, что вас на всю округу слышно, — строго произнёс Илья. — Ты чего это, молодой человек, девушку за руки хватаешь?
Витя опустил голову.
— Проводить хотел, — ответил он.
— В лес? Баламутовы-то совсем в другой стороне живут.
— Да я в обход хотел.
Тут в разговор вмешалась Тома. Глаза её блеснули, ещё крепче схватилась она за рукав учителя.
— Врёт он всё, Илья Матвеевич! Мы на танцах в соседнее село ходили, Витя проводить меня вызвался. А сам к лесу потащил. Пойдёт, говорит, пообнимаемся.
— Надо бы спросить у твоих родителей: неужто они тебя научили так себя с девушками вести? А их я знаю…
Тут здоровяк плечами поник. Даже ниже ростом будто бы стал.
— Илья Матвеевич, вы к нашему отцу пойдёте? Не надо, пожалуйста, — взмолился Витя.
— Надо бы сходить, — усмехнулся Илья. — А то кто ж тебе ещё пояснит, что не надобно людей за руки хватать и прочие вольности позволять.
— Я и сам не буду, — мрачно ответил Витя. — Вы уж поверьте. А то батя у меня, знаете какой? Он же разговаривать долго не станет. Возьмёт полено да огреет!
— Да уж, строгий у тебя отец. Но, видать, по-другому ты не понимаешь. Давай-ка, Витя, мы с тобой вот как поступим. Домой к тебе я не пойду, сам за тобой присмотрю. Ежели узнаю от кого, что безобразничаешь, так покрепче отца поленом отхожу. Не погляжу, что крепок ты и ростом велик. Договорились?
— Договорились, — пробубнил Витя.
— Вот и хорошо. А Тамару я сам провожу. Вот как-то нет к тебе веры. Ступай, Кулагин.
Повёл учитель Тому домой. Ох, гордая она была донельзя, что вступился за неё Илья Матвеевич, ещё и наглецу Кулагину поленом пригрозил. Вот только зря радовалась девушка. Ведь он и её отчитал крепко. За беготню по чужим сёлам, пусть бы и на танцы. И за позднее возвращение домой. Разобиделась тогда Тома. Отпустила руку учителя и, надув губы, просто шла рядом.
Пролетели тёплые летние деньки, и пришла пора ребятам идти в школу. Илье было радостно, что настало время учёбы. Нечасто он выходил со своего двора, всё с грядками да кустами возился. Случалось, к соседу заходил чайку попить да побеседовать. Кого-то из ребят встречал летом, а с кем даже не виделся. И хотя совсем немного времени прошло, многие изменились. Кто-то подрос, а кто в плечах шире стал. Первый урок Ильи Матвеевича был в самом старшем классе.
— Фомин, ох, как же ты возмужал, — улыбнулся учитель. — Отцу, небось, всё лето помогал?
— Верно, — с гордостью ответил парень. — На лесозаготовках был. Не хуже взрослых мужиков управлялся.
— Молодец, — похвалил Илья Матвеевич.
Тут ребята наперебой стали рассказывать, кто какой работой занимался. Бездельников среди них будто бы не оказалось — все при деле были. Учитель был очень рад видеть ребят. И всё же будто чего-то ему не хватало. Или кого-то. Ох, а где же Тома? Почему не слышно её смеха? Почему никто не лупит Фомина и не грозит страшной карой Ильину?
— Никто не знает, почему нет Баламутовой? — спросил Илья и сам непонятно почему разволновался. — Неужто решила в последнем классе учёбу бросить?
— А она ногу сломала, дома сидит! — воскликнул Серёжа и хихикнул.
— Это не смешно! — нахмурился учитель.
Тут ребята загалдели. Они наперебой рассказывали, что стряслось с Томой. Проказница залезла на дерево да свалилась оттуда. Илья чуть за голову не схватился. Взрослая ведь девица, девятнадцать вроде исполнилось, можно и замуж выходить! А она по деревьям лазит. И огорчился, и разозлился учитель одновременно. Вот уж точно фамилия у девчонки говорящая! Взять бы за ухо да оттрепать как следует!
После уроков отправился учитель к Баламутовым. Мать с отцом удивились его приходу, но встретили с теплотой и радушием. Тут же за стол усадили, чаю налили.
— Светлой души человек вы, Илья Матвеевич, — произнёс Фёдор Кузьмич. — Это где видано, чтоб учителя об учениках так пеклись? Вы уж не тревожьтесь за дочку нашу. Молодая она, срастётся кость, так доктор сказал. Будет бегать по танцам, задорнее прежнего.
— Да в том-то нет сомнений, — кивнул Илья. — Только вот сколько времени дома она пробудет? А задания-то пошли сложные, старший класс, как ни крути. Отстанет от других учеников. А ведь Тамара-то взрослая совсем. Стыдно будет при ребятах ничего не зная глазами-то хлопать.
— Верно говорите, учитель, да что ж поделать-то? Мы с Валентиной ни в математике, ни в дробях, ни в корнях ничегошеньки не смыслим.
— Тогда мы вот как поступим… Буду приходить к вам раз или два в неделю и рассказывать, что нового проходили.
Не знали, что и ответить, супруги Баламутовы. Что уж тут скажешь, золотой человек этот Илья Матвеевич Громов! С подачи учителя к Томе ходили ещё и ребята. И навестить больную, и с учёбой подсказать. Вот и сложилось: один день с девушкой Илья Матвеевич занимался, а в другие разы друзья приходили. Потому совсем-совсем не отстала Тома от школы. Через несколько недель она уже спокойно ходила и даже бегать пыталась. Но тут уж осаживали её и родные, и учителя. Ногу надо бы поберечь.
В школу Тома вернулась какая-то другая — притихшая, задумчивая. Это многие заметили. И Илья Матвеевич тоже заметил, что Тома изменилась. За то время, что она лежала с больной ногой, он будто бы и привязаться к ней успел. Впрочем, не было в той привязанности чего-то любовного. Она ведь молоденькая совсем, к тому же его ученица — какая тут может быть любовь? К тому же в последнее время учитель хорошо поладил с родителями девушки. Вот и сложилось объяснение: добрыми друзьями стали ему Валентина и Фёдор. Потому к их дочке теплота в душе и появилась.
С радостью отмечал он, что Тамара стала тянуться к знаниям. Раньше книжки тоску на неё наводили. А тут читать полюбила, размышляла над прочитанным. Домашнее задание выполняла аккуратно и без ошибок. А от похвалы учителя расцветала, но при этом смущалась и краснела, как никогда раньше. Как слеп был Илья, единственный не понимал, что происходит с девушкой. Думал, что взрослеет она, потому и изменилась так. А вот люди вокруг всё прекрасно видели и понимали. Старшие тихонько помалкивали, думая, что девичья влюблённость однажды закончится так же внезапно, как и началась. Видели они в озорнице Томе проказливую школьницу, не думая о том, что девушка уже взрослая. А ребята остерегались говорить вслух то, о чём шептались украдкой. Знали: Тома, хотя и стала спокойнее, но тумаков надавать может. Вот и помалкивали.
Вот и подошёл к концу последний учебный год Тамары. Собрал Илья ребят в последний день, чтобы сказать им добрые слова. Стал расспрашивать, какой путь выбрал каждый. Ученики наперебой рассказывали о своих планах. Кто собирался в лесхозе работать, а кто-то в город хотел ехать, чтобы учиться дальше.
— А ты, Баламутова, что надумала? — спросил с улыбкой Илья Матвеевич.
Но не успела она и рта раскрыть, как подружка её, Люда Дубова, пропела тихонечко:
— Как что? За вас, Илья Матвеевич, замуж выйти.
Учитель и не думал всерьёз принимать слова Люды. Подумаешь, глупости какие! Ребята часто неуклюже шутят. Вот только, зная Томин характер, напрягся. Да и остальные ребята замерли: ох, что сейчас будет. Но девушка даже не взглянула на бестактную Люду. Она подняла глаза и едва заметно улыбнулась.
— В отделение связи нашего посёлка работать буду. Мне всегда хотелось.
— Умница, — довольно кивнул Илья. И не столько за выбор работы похвалил ученицу, сколько за то, что не кинулась она с кулаками на болтушку-Люду.
— Можно мне выйти? — попросила разрешения Тома.
— Конечно, иди, — кивнул учитель, думая, что девушка вернётся через несколько минут.
Но она не вернулась. Впрочем, в этом Илья тоже не увидел ничего странного. В тот день у него было много дел и забот. Поэтому он лёг спать рано, сразу как пришёл домой. А через несколько часов его разбудил стук в дверь.
— Господи, Фёдор Кузьмич, что случилось? — спросил учитель, чувствуя, как сердце начинает неистово колотиться.
Из-за спины мужа показалась Валентина. Лицо её было бледным как полотно.
— Тома пропала, — прошептала женщина.
— Пропала? Может быть, на танцы ушла, — пробормотал Илья, чувствуя, как нарастает беспокойство. Он хорошо помнил, чем закончились «танцы» девушки в прошлый раз. Ох, пора бы родителям прекратить эти её вечерние прогулки в соседнее село!
— Да какие там танцы, — махнула рукой Валентина. — Не до танцев ей.
— А в чём же дело?
— Да вы ж знаете, сами всё слышали.
— Да о чём таком я слышал? Говорите яснее, ничего понять не могу.
— Люда Дубова к нам приходила. Хотела с Томой поговорить. А как поняла, что дочка наша домой ещё не приходила, рассказала мне обо всём. Говорит, хотела прощения попросить, что при всех секрет Томин выдала. Хотя какой там секрет… все уж знают.
— О каком секрете речь? — нахмурился Илья.
— Да будто сами не знаете! Любит вас дочка наша. Мы уж давно это поняли, да она от нас и не скрывает…
— Что?!
Лишь на мгновение показалось учителю, что Валентина сказала глупость. Но уже со следующей секунды он вдруг начал что-то понимать. Каждый взгляд, каждое слово девушки, все её поступки, и как она изменилась… О боже правый!
— Будем искать, — глухо произнёс Илья, схватил верхнюю одежду и выскочил из дома.
Время было позднее. Где искать девчонку? Решено было разделиться. Илья пошёл той стороной, где ближе к лесу. Вспомнилось ему, что именно там встретил он Тому, когда грозила ей опасность. Пока двигался, самые разные мысли крутились в голове. Как тревожился он за эту негодную девчонку! И также неистово злился. Ни единая живая душа не вызывала в нём таких чувств!
Сколько длились поиски, Илья не мог точно знать. Он понимал: уже долго люди ищут Тому по посёлку. А ночью опасно. Она могла забрести глубоко в лес и просто заблудиться. Да взрослые мужики порой плутают так, что неделями не могут вернуться домой! А ещё в лесу дикие звери — волки, рыси. И на змею ненароком можно наступить. Илье аж плохо стало от этих мыслей. До того запаниковал, что сам не заметил, как зашёл поглубже в лес. И тут звук услышал где-то наверху, будто на дереве.
«Точно рысь», — в ужасе подумал учитель. И поднял голову. На дереве кто-то сидел — в том не было сомнений. Глаза Ильи понемногу привыкли к темноте. И вот луна осветила толстую ветку. Ох, боже мой, да там же… Тома!
— Илья Матвеевич, — ахнула девушка. — Вы что тут делаете?
— Баламутова! Ты ещё меня спрашиваешь, что я здесь делаю? Это ты что делаешь там на дереве среди ночи? Мало тебе было ногу сломать и неделями отлёживаться? И снова полезла.
— Илья Матвеевич, я…
— Я вот тебе задам сейчас! — он рассердился, но, скорее, от страха. — А ну слезай!
— Илья Матвеевич, да я… не могу.
— Как не можешь? А забралась-то как?
— Забраться сумела, а слезть боюсь. Я ж когда ногу поломала, с тех пор вообще высоты боюсь.
— А залезла-то зачем?
— Сама не знаю. Расстроилась очень, и сама не поняла, как залезла.
— И давно ты там сидишь?
— Вот когда Люда сказала… я вышла из класса, надела курточку и в лес побежала. Думала, погуляю немного, и пройдёт. А сама нечаянно на дерево залезла, и слезть теперь не могу.
До того искренне звучали эти слова, что Илья даже рассмеялся. Она будто кошка соседская — та от собаки убегала и на дерево взобралась, а слезть не могла.
— Держись там, я помогу тебе слезть, — сказал он и подошёл к дереву.
Учитель удивлялся сам себе. Да он не забирался на деревья уже лет… двадцать. Ох, что заставляет его делать эта плутовка!
— Ну погоди, дай мне только добраться до тебя, — пробормотал Илья.
— Что вы там говорите? Я не слышу.
— Да вот думаю, как поступить мне с тобой, когда доберусь. Уши надрать хорошенько или…
— Или что?
— Или замуж позвать.
Илья сам не ожидал, что брякнет такое. Вот уж точно сболтнул то, чего никак не собирался говорить. Да только Тома эти слова услышала, растерялась и… полетела с дерева вниз. Каким-то чудом Илья сумел подскочить и поймать девушку. И такое счастье он испытал оттого, что цела она и невредима, что чмокнул тихонечко в лоб. А потом тихонько засмеялся и поставил Тому на ноги.
— Идём-ка домой, родители уж, небось, вне себя от тревоги, — сказал он, взял девушку за руку и повёл в сторону дороги.
— Как замуж? — ахнула Валентина, в ужасе переводя взгляд с дочери на Илью, с Ильи на мужа.
— А чего ты, мать? — воскликнул Фёдор Кузьмич. — Давно, думается мне, пора. Дочке нашей уже девятнадцать. Вспомни-ка, сколько тебе было, когда наш старшенький родился? Да ты на год моложе Томы была!
Тамара сидела притихшая. Она чувствовала себя виноватой за то, что заставила родителей поволноваться. Но при этом была безумно счастлива. А ведь ещё днём ей казалось, что несчастнее её нет никого на свете. Решено было свадьбу играть осенью. Хотя невеста и была достаточно взрослой, всё ж не следовало народ смущать. Где это видано: вчерашнюю школьницу — замуж выдавать? Да ещё и за учителя. Хотя теперь, формально, она не была его ученицей: школу уже окончила.
Как потом шутил Илья, Тома всегда шкодной была и озорницей. Не могла без проказ. А всё потому, что фамилия у неё была такая — Баламутова. Вот, по словам Ильи, остепенилась она лишь став Громовой. Правда это или нет, но эту шутку потом повторяли их дети и внуки. Супруги жили очень счастливо. Тома внесла в жизнь Ильи свежий воздух, раскрасила её яркими красками. Он будто и сам помолодел с ней. А вот Тамара в браке остепенилась. Стала куда более спокойной и сдержанной. Впрочем, горячая кровь всё же давала о себе знать. Но вот что удивительно: Илье стоило глянуть на жену, и она забывала о том, что собиралась «ершиться».
Тома, как и хотела, пошла работать в отделение связи. А Илья всю жизнь был учителем. У супругов Громовых родились три дочери и один сын. Уже после рождения детей Илья получил странное письмо. Он не сразу понял, от кого оно и кто такая Светлана Тихонова. А это была его дочь. Она писала, что её мать недавно умерла. А перед смертью облегчила душу — рассказала дочери правду о настоящем отце.
«И пусть своим отцом я всегда считала человека, который меня вырастил, мне хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на тебя, — писала Света. — Жду твоего приезда. Но также буду рада, если пригласишь меня погостить в свой дом».
Эта встреча действительно состоялась. Глядя на отца и взрослую дочь, которые были подчёркнуто вежливы и доброжелательны, Тома подумала, что они очень похожи. Оба смущались, но всё же были дружелюбно настроены друг к другу. И понимали: никто не виноват в том, что их так нелепо разделила жизнь. Света уехала, и с того момента отец с дочерью больше не виделись. Но они присылали друг другу короткие письма и поздравительные открытки. А вот когда Ильи не стало, Светины дети и их с Томой внуки попытались наладить связь. И им это удалось. Они общаются до сих пор, хотя и живут в разных городах.
История любви Ильи и Тамары стала настоящей семейной реликвией. Её рассказывают на все лады, и даже в версиях внуков и правнуков есть различия. Поэтому в этой истории могут быть неточности. Вот такая получилась история — честно говоря, я сам иногда удивляюсь, как всё в жизни бывает.