Кто в немецкой элите первым понял: война проиграна
Зимний разгром под Москвой в 1941–1942 годах сокрушил не только план блицкрига, но и иллюзии о быстрой победе над Советским Союзом.
Для некоторых военных профессионалов и части дипломатического корпуса Германии стало очевидно: вместе с крахом молниеносной войны реальностью становится и вероятность поражения Третьего Рейха.
Одним из первых это понял командующий армией резерва генерал Фридрих Фромм. Уже осенью 1941 года (!) он пытался донести до Гитлера мысль о серьёзности положения.
Но безуспешно. И позднее Фромм примкнет к «офицерской фронде» (хотя историки спорят о его роли). Попытается после провала в 1944-м «замести следы», но тщетно. Расстрелян в марте 1945-го.
Немного позже к подобным выводам пришел и рейхсминистр вооружения и боеприпасов Фриц Тодт (предшественник Шпеера)— человек, пользовавшийся особым доверием фюрера.
Этот просто подсчитал производственные показатели и заявил: мол, война в глобальном-то смысле уже проиграна.
Однако структура власти в Третьем Рейхе была выстроена так, что любые попытки затронуть «чужую сферу» — особенно политику — воспринимались как недопустимое вмешательство. А главное — сам Гитлер не слушал никого. И не считал Битву за Москву «началом конца».
В итоге и Тодт успеха не достиг, а в феврале 1942-го и вовсе разбился в авиакатастрофе. Иногда можно встретить мнение, что будто бы Гитлер имел к этому отношение. Но прямых доказательств нет, да и звучит не очень логично.
Наверное здесь нужно вспомнить ещё и про Эрнста Удета. Второй по результативности летчик-ас периода Первой мировой войны (результативнее был лишь сам Манфред фон Рихтгофен). К 1941-му — один из руководителей Люфтваффе, генерал-полковник авиации.
Застрелился в ноябре 1941-го. Считал, что после нападения на СССР и провала Битвы за Британию Германия не сможет обеспечить себе авиационную войну на два фронта. И в итоге будет побеждена коалицией держав.
Впрочем, на Удета ещё и свалили британский провал. По некоторым данным, решающую роль сыграла именно травля аса Первой мировой конкурентами в борьбе за власть.
Самый громкий демарш произошел в ноябре 1942 года, когда министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп предложил Адольфу начать переговоры с СССР через Александру Коллонтай в Стокгольме — даже ценой возврата значительной части захваченных территорий.
Реакция Гитлера была мгновенной: он побагровел, вскочил и приказал больше никогда не поднимать эту тему.
С этого момента политическая карьера Риббентропа фактически пошла на спад. На Нюрнбергском процессе Риббентроп был приговорён к казни.
Между тем первые сигналы неблагополучия просачивались и в немецкое общество.
Письма фронтовиков о нехватке зимнего обмундирования, плохом снабжении и тяжелейших условиях боев начали подрывать доверие к официальной пропаганде.
Символичным стал эпизод с Геббельсом: в ноябре 1941 года он уверял, что теплые вещи для солдат уже грузятся в вагоны, а в декабре неожиданно призвал население срочно собирать зимнюю одежду и подарки для фронта.
Немцы впервые почувствовали, что что-то идет не так.
Сам же Гитлер продолжал демонстрировать показной оптимизм.
Весной 1942 года он уверял, что «обманул судьбу» и избежал участи Наполеона, а в апрельской речи в рейхстаге хвастался, что воюет при морозах куда более сильных, чем французский император (якобы при минус 50).
Однако за этой бравадой уже скрывалось понимание: война на востоке против СССР приобрела совершенно иной, затяжной и изматывающий характер.
Так в верхах Третьего Рейха задолго до Сталинграда и Курской дуги начали потихоньку осознавать то, что Гитлер упорно отказывался признать до конца: стратегическая инициатива ускользает, а победа становится недостижимой