«Врачи и фельдшера выйти из строя!» – скомандовал немец на плацу Днепропетровской тюрьмы. Восемнадцать человек шагнули вперёд. Среди них был и военфельдшер Михаил Смирнов, двадцатилетний ленинградец, защитник Севастополя, контуженный и взятый в плен на мысе Херсонес.
Он ещё не знал, что на четвёртом этаже его ждут тысяча двести раненых товарищей-севастопольцев, а весь его лечебный арсенал уместится в одном кармане шинели, и бессилие окажется страшнее любой раны.
Но прежде чем Смирнов попал в Днепропетровск, он проделал путь, который мало кто мог бы вынести. В июне сорок первого он, курсант Ленинградского медучилища, оборонял родной город в составе курсантской бригады.
Под Новый сорок второй год его отправили морем в Севастополь, где он полгода прослужил военфельдшером, командиром санитарного взвода.
Однажды за трое суток без сна он оказал помощь двумстам семи раненым, и писарь записывал фамилии, пока Смирнов перевязывал, пока хватало бинтов и медикаментов.
Потом, 29 июня сорок второго, была контузия, и всё кончилось.
«Плохо помню, как немцы вытащили меня из полуразрушенной землянки», – вспоминал он позднее.
Командование к тому времени уже эвакуировалось на подводных лодках и самолётах (около шестисот человек руководящего состава вывезли в ночь на 1 июля), а около восьмидесяти тысяч бойцов и командиров остались на берегу, и до сорока тысяч из них были ранеными. Совинформбюро бодро сообщило:
«Бойцы, командиры и раненые из Севастополя эвакуированы».
Вот и подумайте, читатель, какое это было «эвакуирование».
Смирнов очнулся уже в строю пленных. Немцы сдёрнули ремень, сорвали знаки различия с петлиц и погнали по этапу. Начался марш через Крым, который правильнее было бы назвать дорогой, на которой оставались десятки и сотни: Байдары, Бахчисарай, Симферополь, потом лагерь в Джанкое, товарняк и Днепропетровск.
«Даже теперь, по прошествии шестидесяти лет, тяжело вспоминать этот самый чёрный день в моей жизни», – писал Смирнов в своих воспоминаниях «Дорогами войны».
Конвоиры не щадили тех, кто пытался зачерпнуть воды из придорожной канавы, и тех, кто просто отставал. По тридцать пять километров в день, под палящим крымским солнцем, без единого глотка.
А вот и подробность, от которой, признаюсь, мне стало не по себе.
На одном из этапов пленных конвоировали коллаборационисты в немецкой форме. Смирнов вспоминал, что жестокостью они не уступали самим конвоирам. Могли открыть огонь даже по тем, кто не мог идти наравне со всеми. Местное население в некоторых деревнях тоже не проявляло сочувствия и бросалось камнями и гнилыми овощами. Помощи ждать было неоткуда.
В одном из лагерей по дороге случилась история, которая стоит отдельного слова.
Немецкий офицер вышел перед строем и на чистом русском языке потребовал выдать комиссара. Рядом с ним стоял доносчик из пленных, который указывал на человека в характерном обмундировании курсов политработников.
— Я прикажу стрелять по строю, если вы не выдадите сейчас же комиссара, – сказал немец и стал подходить к каждому, приставляя парабеллум к виску.
Никто не выдал товарища, ни один человек из строя. Немец потребовал от доносчика доказательств, тот путался в словах, но не мог назвать ни фамилии, ни места службы. Комиссар в тот день остался жив, а доносчика, как потом узнали пленные от солдат-охранников, немцы ликвидировали сами.
«Впоследствии я часто слышал, что немцы не уважали тех, кто предавал Родину», – замечал Смирнов.
И вот сентябрь сорок второго, Днепропетровск. Городская тюрьма, которая во время оккупации служила пересылочным лагерем. На плацу сортировка, команда медикам выйти из строя.
Восемнадцать человек поднялись на четвёртый этаж и увидели то, к чему невозможно подготовиться. В камерах и прямо в коридоре на полу лежали тысяча двести раненых бойцов-севастопольцев. Многим из них не оказывали помощь уже несколько месяцев.
Позднее Смирнов перечислил всё содержимое своей «амбулатории»:
«Из мебели: стол для медикаментов и инструментов, на нём раствор марганцовки, риванола, аспирин, шелковые немецкие салфетки, бумажные бинты, пинцет и ножницы».
Камера, в которой всё это размещалось, была метров шестнадцать, ну, может, чуть побольше, с цементным полом и зарешёченным окошком. Койки для персонала стояли железные, а вместо матрасов лежали голые доски. Накрывались шинелями, и то хорошо, что шинели не отобрали (это, как вы понимаете, считалось роскошью).
Вот и представьте себе, читатель, что вы врач, у вас пинцет и ножницы, а перед дверью очередь из людей, не получавших помощь месяцами. Раны такие, что Смирнов, человек бывалый, сорок второй год на войне, ужаснулся.
«Когда мы увидели их запущенные, воспалённые, не обрабатывавшиеся неделями раны, -вспоминал он, – то поняли, что не в состоянии помочь бедолагам и от бессилия испугались».
Но раненые этого страха в глазах врачей не замечали, а если замечали, то не придавали значения. Кто держался на ногах, бросился к амбулатории, не дожидаясь зова, а те, кто не мог встать, поползли по коридору к двери, цепляясь за стены и друг за друга.
Смирнов признавался потом, что отказать этим людям было выше его сил, хотя он с самого начала понимал цену своей «помощи». Понимал, и всё равно перевязывал.
Помощь эта, по его собственному выражению, оборачивалась добавочным мучением. Растревоженные дезинфицирующими растворами раны ненадолго очищались, а потом воспалялись ещё сильнее, и через считанные часы воспаление возвращалось.
Но раненые продолжали верить, и очередь к амбулатории не кончалась с утра до ночи.
«Они верили, что наши действия помогут быстрейшему заживлению ран, и поэтому шли и шли», – записал Смирнов.
Марганцовка при этом была лекарством решительно от всего. Болит живот, першит горло, гноится рана, замучила ангина, расстроился желудок? На всё один ответ.
«Раствор марганцовки был у нас универсальным средством», – вспоминал фельдшер с горькой усмешкой.
Если бы кто-то тогда предложил лечить марганцовкой зубную боль или тоску по дому (а она мучила не меньше ран), Смирнов, вероятно, согласился бы, ибо ничего другого всё равно не было.
Кормили в тюрьме соответственно. Раз в сутки черпак баланды (тёплая мутная жидкость, в которой плавали непроваренные отруби), раз в сутки кружка так называемого «кофе», который от баланды отличался только чуть более тёмным цветом.
С рядовых пленных немцы снимали всё мало-мальски ценное, тёплые вещи и кожаные сапоги, а вместо обуви совали деревянные колодки. Медикам сапоги и шинели милостиво оставили, что расценивалось как привилегия (всякое лихо хорошо, когда соседу хуже).
Весь световой день, от подъёма до темноты, врачи принимали больных, и конца потоку не было. Те, кого уже осмотрели утром, к вечеру возвращались. Кто-то срывал с себя только что наложенную повязку, показывая незажившее место и умоляя сделать что-нибудь ещё.
Смирнов писал об этом коротко:
«Тогда они сами срывали повязки и с открытыми ранами просили нас о помощи».
Отказывали не по злобе, а потому что за дверью стояли следующие, к которым врач ещё ни разу не притронулся.
И вот что важно, уважаемые читатели. Смирнов прекрасно понимал, что нужна настоящая хирургическая обработка ран с иссечением и антисептикой, нормальные инструменты. Он был обученный военфельдшер, который в Севастополе работал по всем правилам военно-полевой медицины. Разница между тем, что он умел, и тем, что мог, была чудовищной.
«Тщетность и бессмысленность своих трудов мы поняли сразу», – признавался он.
Но раненые-то этого не понимали. Для них приход восемнадцати врачей был чудом, они верили.
В этой тюрьме у Смирнова нашёлся неожиданный покровитель обер-ефрейтор Шульц, родом из Австрии, пожилой по меркам фронта мужчина лет под пятьдесят. Голос у него был командный, полицаи его побаивались, но за все месяцы, что Смирнов провёл рядом, Шульц ни разу никого не тронул рукой.
Чем-то русский фельдшер ему приглянулся, и когда формировали эшелон в Германию, Шульц дважды вступил в спор с офицером, требовавшим забрать Смирнова, и дважды отстоял. Маленькое проявление человечности в месте, где само это слово звучало дико.
А потом произошла совсем уж невероятная вещь.
Когда после очередной отправки эшелона этаж опустел, в амбулаторию постучался незнакомый пленный лет сорока пяти, который, по выражению Смирнова, «внушал необъяснимое доверие». Человек был немногословен, но попросил укрыть его, чтобы не попасть в эшелон.
Минуту спустя в коридоре застучали сапоги, и Смирнов, не раздумывая, затолкал гостя под железную койку, забросал поленьями для буржуйки, накинул шинель и сел на табурет с видом человека, которому решительно нечего скрывать. Немцы вошли, осмотрелись и ушли ни с чем.
После этого незнакомец стал для Смирнова кем-то вроде ангела-хранителя с навыками интенданта. Однажды ночью фельдшер проснулся от запаха жареной картошки (в концлагере!) и обнаружил, что его новые друзья где-то раздобыли яйца, картофель и даже жир.
«У меня закружилась голова, и не упал я лишь потому, что поддержали ребята», – вспоминал он.
Оказалось, что ночью незнакомец с товарищем наведывались на неохраняемый склад, куда немцы стаскивали шинели и сапоги, отобранные у пленных, а рано утром передавали добычу ездовому, вывозившему из тюрьмы нечистоты. Часовой, понятное дело, к бочке с нечистотами старался не приближаться, а ездовой привозил обратно провизию, купленную на тюремном базаре.
Но Смирнов не собирался жить при этом тёплом местечке до конца войны. Он задумал побег, и план был, на мой взгляд, остроумным. Его фельдшерская повязка с красным крестом и немецкой надписью давала право водить «больных» в тифозный лазарет на территории тюрьмы.
Немецкая охрана к лазарету близко не подходила (тиф внушал им панический ужас), а внутри не было ни часовых, ни полицаев. Достаточно было провести туда своих людей под видом тифозных, переждать до темноты и перебраться через стену.
Бежать решили в новогоднюю ночь, когда охрана, по расчёту, будет праздновать. Продукты запасали, дата назначена. До назначенного срока оставалось всего три дня, когда 27 декабря Смирнов свалился с температурой под сорок.
Сыпной тиф. Его вынесли на носилках в тот лазарет, через который он планировал бежать, но уже в качестве больного, а вовсе не беглеца.
Выжил он чудом, но и после выздоровления Смирнов не оставил мысли о побеге. С помощью днепропетровских патриотов, которые рисковали жизнью ради незнакомых пленных, он сумел выбраться из лагеря.
Дальше был долгий путь на запад, навстречу фронту, который к тому времени уже откатился далеко от освобождённого в октябре сорок третьего Днепропетровска. Смирнов шёл через оккупированную территорию, пока не перешёл линию фронта под Винницей.
А семнадцатого марта сорок четвёртого, и эту дату Смирнов запомнил навсегда, он утром выскочил из укрытия и увидел первого советского солдата, который шёл по кювету в каске с автоматом на изготовку.
«В тот день я прослезился первый раз в жизни от счастья», – записал он.
Дальше была дорога длиной в тысячу километров пешком до «хозяйства Богданова». По пути встречный солдат объяснил, что это «школа баянистов».
Шутка была скверной, потому что «Школой баянистов» оказался штрафной батальон. Человека, который бежал из плена и прошёл пол-Украины, чтобы снова воевать, контрразведчик, молоденький рыжий младший лейтенант с орденом Красной Звезды, обвинил в измене Родине.
— Советские офицеры в плен не сдаются, – сказал контрразведчик, повышая голос.
Смирнов пытался объяснить про контузию и помощь раненым, про план побега.
— Мне всё равно. Вам надо искупить вину кровью.
Рыжий даже не стал слушать. В двадцать с небольшим лет Смирнов получил клеймо предателя и рядовое звание в 9-м отдельном штрафном батальоне 1-го Украинского фронта.
Три месяца штрафбата приравнивались к десяти годам по приговору трибунала. В первом же бою из роты в двести пятьдесят человек осталось тридцать пять. Смирнов выжил. Он был реабилитирован, восстановлен в звании и должности, продолжал воевать до самой Победы.
После войны Михаил Андреевич Смирнов дослужился до полковничьей должности в 442-м окружном госпитале рядом со Смольным, написал книгу «Дорогами войны» и снимал документальные фильмы о войне.
В кабинете у него, говорят, стоял пузырёк с раствором марганцовки.