Гарем иранского шаха представлялся европейцу местом сказочным:
шёлковые занавеси и бассейны с розовой водой, а на расшитых подушках томные красавицы, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи».
Так думали и двое сотрудников сталинской охраны, Рыбин и Белехов, когда в декабре 1943-го случайно оказались у невысокой стены, за которой, по их расчётам, должна была скрываться вся эта восточная роскошь. За стеной действительно оказался гарем. Только выглядел он совсем не так.
Но прежде чем забредать туда, куда посторонним ходу нет, расскажу, как вообще советские чекисты оказались в Тегеране.
В конце ноября 1943 года столица Ирана замерла, будто город накрыли стеклянным колпаком. Почта и телеграф не работали, радио отключили, а газеты перестали выходить. Страну буквально отрезали от мира ради одного события, о котором знала горстка людей.
С 28 ноября по 1 декабря в советском посольстве заседала «Большая тройка»: Сталин, Рузвельт и Черчилль решали, когда открыть второй фронт и как обустроить послевоенную Европу.
Советское посольство, бывшее ещё царским, представляло собой настоящую крепость с прочной оградой, парком и несколькими зданиями. Двести автоматчиков несли службу на территории, а по всему городу на охранные мероприятия привлекли около трёх тысяч военнослужащих.
Рузвельта из соображений безопасности поселили здесь же (американское посольство находилось на другом конце Тегерана, и возить президента через весь город было слишком рискованно).
Единственное, на что жаловался Рузвельт, так это на лягушек за окном, квакавших так, что спать было невозможно. Охрана посольства решила вопрос, как записали потом, «радикально», и президент больше не жаловался.
А вот англичане, по воспоминаниям сталинского охранника Алексея Рыбина, вели себя совсем иначе.
«Охрана Черчилля была невероятно шумливой, – писал он, – всегда с криком и грохотом вскакивала в машины и гнала по улицам во весь дух!» На перекрёстках стояло оцепление с пулемётами, а с любопытными иранцами, не понимавшими по-английски, охранники, по словам Рыбина, «разговаривали при помощи кованых ботинок».
Вот и подумайте, читатель, каково было тегеранским обывателям в те дни.
Между заседаниями конференции делать охранникам было особенно нечего. Мировые вопросы решались за закрытыми дверями, а их дело маленькое, стой себе на посту.
Но 1 декабря, в последний день конференции, случилось событие, которое прибавило забот.
Сталин решил нанести визит молодому шаху Ирана Мохаммеду Реза Пехлеви. Шаху на тот момент было всего двадцать четыре года, на троне он сидел с 1941-го, когда его отца Реза-шаха заставили отречься после ввода советских и английских войск.
Маршал авиации Голованов вспоминал потом, что «товарищ Сталин был у шаха Ирана в точно назначенный час, приветствовал его и имел с ним продолжительную беседу, чем подчеркнул, что всякий гость должен отдать дань признания хозяину и отблагодарить за оказанное гостеприимство».
Разведчик Геворк Вартанян, наблюдавший сцену вблизи, рассказывал, что видел Сталина с расстояния пяти метров, когда тот ехал с Ворошиловым и Молотовым в шахский дворец.
Дворец (Рыбин называл его Зеркальным) был обнесён двухметровой стеной, и улицы к нему блокировали целым батальоном на «Студебеккерах».
Когда Сталин вошёл в тронный зал, молодой шах вскочил, подбежал и попытался упасть на колени, чтобы поцеловать руку. Сталин не позволил и поднял его. Жест этот на Востоке значил больше любого договора (уж вы мне поверьте, восточный этикет штука посерьёзнее дипломатического протокола).
Зная, что молодой правитель увлекается авиацией, Сталин тут же подарил ему лёгкий самолёт.
«Поистине, казалось бы, незначительный случай, – заметил потом Голованов, – а по сути дела, политика, и немалая…»
Шах в долгу не остался и преподнёс ответный дар, который оказался столь увесистым, что, как написал Рыбин, «Орлов с Туковым еле-еле дотащили его до машины».
По документам, зафиксированным позже историком Девятовым, это были два больших персидских ковра ручной работы.
А теперь, собственно, к гарему.
Пока Сталин беседовал с шахом, Рыбин и его напарник Белехов бродили по окрестностям дворца. Декабрь, а духота стояла такая, что сил нет.
— Слушай, пить хочу, спасу нет, – Рыбин утёр лоб рукавом.
Белехов покосился на стену, за которой виднелись какие-то постройки, и кивнул. Жажда и стала предлогом, под которым двое чекистов проникли за невысокую ограду, куда их никто не звал.
Наверняка они ожидали увидеть нечто из «Тысячи и одной ночи», ну или хотя бы из грузинской росписи на чайных подносах, где полуобнажённые красавицы возлежат у фонтанов. Вместо этого перед ними оказался, как написал Рыбин, «душный барак, поделённый на засиженные мухами каморки, в которых ютились женщины разных возрастов и разной красоты».
Вот такой оказалась восточная роскошь вблизи.
Шёлковых подушек и бассейнов с розовой водой не было и в помине, даже приличной вентиляции не нашлось. Барак и есть барак, хоть в Иране, хоть на Колыме, разница только в климате.
Кто-то из женщин скучающе бродил по каморкам, кто-то работал или просто лежал, уставившись в потолок. Записки Рыбина сохранили эту картину без прикрас, одним абзацем, но каким выразительным.
И вот тут-то Рыбин увидел главное…
«Некоторых надсмотрщики почему-то охаживали длинными арапниками», — написал он.
Это «почему-то» дорогого стоит, ведь советский охранник, человек не робкого десятка, видавший виды, искренне не понимал, за что наказывают этих женщин. В бараке, на территории дворца «его шахского величества», в сорока шагах от зеркального зала, где решались мировые вопросы.
Долго осматриваться им не дали. Откуда ни возьмись появился бородач с тем же арапником (то ли надсмотрщик, то ли сторож, Рыбин не уточнял), загородил проход и рявкнул что-то на фарси. Смысл был понятен без переводчика.
— Пошли отсюда, – шепнул Белехов.
Рыбин не стал спорить. Предложение «немедленно покинуть владение их шахского величества» было подкреплено недвусмысленным взмахом арапника, и чекисты (а они носили при себе оружие) благоразумно решили не выяснять отношений и ретировались.
Я думаю, это был один из немногих случаев в истории, когда сотрудники сталинской охраны отступили перед бородачом с плёткой.
Рыбин подвёл итог этой истории одной фразой, и лучше не скажешь:
«Бедные, несчастные красавицы… Кой чёрт им так завидовали?..»
Вот она, изнанка того, чем грезили европейские путешественники ещё со времён «1001 ночи». Шахский дворец действительно сиял зеркальными залами и бриллиантовыми люстрами, иностранных гостей принимали по высшему разряду.
Но за двухметровой стеной жили по законам, которые не менялись столетиями.
Женская половина дворца, «эндерун», испокон веков была закрыта для чужих глаз. Туда не мог войти ни один мужчина, кроме хозяина. Даже шахский визирь не имел права переступить порог.
А вот двое уральских парней в форме НКВД (Рыбин-то был родом из деревни Рыгач на Урале) зашли, как к себе домой, попить воды.
Тот шах, двадцатичетырёхлетний Мохаммед Реза, впоследствии попытался изменить страну. В шестидесятых он провёл так называемую «Белую революцию», дал женщинам право голоса, открывал школы и больницы.
Его отец, Реза-шах, ещё в начале 1936-го издал указ о снятии чадры. Но гаремный уклад в Иране оказался живучее любых реформ.
В 1979-м Исламская революция свергла шаха, а чадру вернули на место. Арапники к тому времени, хочется верить, всё-таки убрали (хотя кто ж его знает наверняка).
Записки Рыбина вышли уже после распада Союза, небольшим тиражом, и эпизод с гаремом занимает в них всего один абзац. Он не стал знаменитым, не попал в учебники, да и сам Рыбин посвятил ему ровно столько строк, сколько счёл нужным.
А ведь этот абзац стоит иных томов о Востоке, в нескольких фразах бывший чекист ухитрился развенчать миф, который держался веками.
Второго декабря советская делегация покинула Тегеран. Сталин по дороге домой заехал в Сталинград, осмотрел руины и горы немецких касок, вздохнул и сказал, как записал потом Рыбин:
«Эх, горе-завоеватели… В касках-то головы были?..»
А про гарем больше никто не вспоминал, некогда было.