enerve

Старик поднял руку с закатанным рукавом и рявкнул на весь стол:

«Ты думаешь, что ты Сталин?! Ты для меня ещё тот мальчишка, которого я на руках носил! Вот сейчас я сниму с тебя эти штаны и так надеру твою попу, что она краснее твоего флага будет!»

Берия застыл с бокалом. Власик, начальник охраны, которому по должности полагалось стрелять за куда меньшие слова, не шевельнулся, а Сталин, хозяин одной шестой части суши, человек, от одного взгляда которого бледнели маршалы, вдруг откинулся на спинку стула и захохотал.

Так смеяться он не позволял себе ни на одном заседании Политбюро.

Кто был этот безумец, и почему он остался жив? Вот и послушайте.

Звали его Дата Гаситашвили, и родом он был из Гори, маленького городка в Тифлисской губернии.

Когда-то, ещё в 1880-х, молодой Дата работал подмастерьем у сапожника Виссариона Джугашвили, которого все звали Бесо.

Сам Дата потом вспоминал, что Бесо в ту пору жил лучшедругих горийских сапожников и масло в доме не переводилось. Бесо с женой Кеке уже потеряли двоих младенцев, и третий, Иосиф, цеплялся за жизнь после тяжёлой болезни. Дата носил мальчишку на руках и нянчился с ним, как старший брат.

Сосо рос тощим, рябым, со сросшимися пальцами на левой ноге, и никому в горийской сапожной мастерской не могло привидеться даже в бреду, что этот мальчик станет хозяином империи.

Прошло полвека, и всё переменилось.

Сосо стал Сталиным, Бесо давно спился и сгинул в безвестности, а Дата Гаситашвили, старик уже под восемьдесят, доживал свой век в Грузии и был почти забыт. Почти, да не совсем.

Осенью 1939 года (на дворе стоял октябрь, Германия только что раздавила Польшу, а Москва подписала с Берлином пакт о дружбе) Сталин сидел за ужином со своим давним другом Александром Эгнаташвили, которого звал просто Саша.

Саша был на восемь лет моложе вождя, но детство у них прошло бок о бок в горийских переулках; теперь же Эгнаташвили отвечал за хозяйственную часть кремлёвской охраны, то есть человек проверенный и свой. Они сидели вдвоём, тянули по глотку слабенькое карталинское (градусов девять от силы, слабее шампанского), и вдруг Сталин, будто что-то вспомнив, спросил:

«А скажи мне, Саша, Дата Гаситашвили помнишь, он жив?»

Саша подтвердил, что жив, хоть и глубокий старик. Утром Эгнаташвили связался с тбилисским управлением охраны (через эту линию обычно шло снабжение вином и продуктами для кремлёвских банкетов), и меньше чем через неделю Дату доставили в Москву.

Поселили его тут же, на подмосковной даче, и Саша тотчас набрал номер правительственной «вертушки»: «Сосо, он здесь, у меня!»

Сталин обрадовался и попросил передать трубку старику. Они долго разговаривали по-грузински, и Дата остался очень доволен. А потом вождь сказал по телефону слова, от которых у любого кремлёвского чиновника подкосились бы ноги:

«Дата, ты извини меня, я не хотел бы с тобой на пять минут встречаться. Вот уже скоро выберу вечерок, и мы солидно с тобой посидим».

Уж вы мне поверьте, читатель, такого в кремлёвских коридорах не видывали. Человек, перед которым заикались наркомы и потели маршалы, раз за разом набирал номер и просил прощения у восьмидесятилетнего горийского мастерового, что никак не может выкроить для него вечерок.

И ведь не кривил душой, ему вправду было некогда.

Зато у Даты свободного времени хватало на десятерых. Старик встретил на эгнаташвилиевской даче новый сороковой год, перезимовал там же и просидел всю весну.

Сталин продолжал звонить раз в полторы-две недели, справлялся о здоровье и просил потерпеть ещё немного. Любой другой человек давно бы уехал домой, но Дата ждал. Ему было всё равно, что мальчишка, которого он когда-то нянчил, теперь командует ста девяноста миллионами человек. Для Даты он оставался Сосо из Гори.

И вот наступил май. Шестого числа, в день рождения сына Георгия Эгнаташвили, молодой офицер охраны с зятем Гиви разлили вино по случаю именинника. Отец ещё не вернулся. Ближе к семи часам на даче появился Александр Эгнаташвили и с порога велел Дате: «Собирайся, старик, быстро! Сосо нас ждёт!»

Они уехали, а Бичиго с зятем, обрадовавшись свободе, откупорили вторую бутылку и засиделись допоздна. Уже укладывались, когда в темноте зазвонил телефон, на часах был час ночи. Бичиго поднёс трубку к уху и услышал голос отца, короткий, без объяснений:

«Бичиго, готовься, мы едем», – щелчок, гудки.

Молодой офицер постоял секунду в тёмной комнате, прикидывая, что значит «готовься», и тут до него дошло: это Сталин едет к ним на дачу!

Бичиго бросился будить работницу Шуру, побежал к Павлику, который заведовал винным погребом и знал каждую бутылку по имени-отчеству:

«Тащи лучшее, что есть! Хозяин едет!»

Через двадцать минут стол был накрыт, и дом затих в ожидании. Скоро во дворе хлопнула автомобильная дверца, и первым из машины выпрыгнул Власик.

Николай Сидорович Власик, белорус из нищей крестьянской семьи, сирота с трёх лет, три класса церковно-приходской школы (и ни одного больше), охранял Сталина с 1927 года и к тому времени уже тринадцать лет не отходил от него ни на шаг.

Генерал-лейтенантом он станет позже, в сорок пятом, а пока просто самый преданный человек в системе, который спал в комнате рядом со сталинской спальней.

Из машины вышли Сталин, Берия, Александр Эгнаташвили и Дата. Ночь была майская, но прохладная, и Сталин приехал в шинели. Бичиго принял у гостя шинель и невольно покраснел.

Много лет спустя он признался, что подкладка сталинской шинели оказалась из дешёвого сатина, тогда как его собственная, офицерская, была на шёлку. Владыка полумира ходил в шинели, которая была хуже, чем у его же охранника (вот и верь после этого рассказам про кремлёвскую роскошь).

Шинель Сталин повесил сам, переступил порог и произнёс по-грузински старинное пожелание:

«Пусть моя нога принесёт в этот дом счастье», – после чего прошёл к столу.

Слева от вождя сели Дата с Берией и Бичиго, справа устроились Саша Эгнаташвили, его супруга Лилия Германовна и зять Гиви.

Лилия Германовна заслуживает отдельного слова. Немка по крови, она вышла за отца Бичиго ещё в двадцатых, а её дочь от первого брака уехала в Берлин учиться и там вышла замуж за еврея по имени Зигхен.

Когда Гитлер пришёл к власти, молодая пара бежала через Данию в Америку, и к сороковому году мачеха Бичиго тосковала по дочери и боялась, что СССР втянется в войну со Штатами.

Сталин уловил её настроение, поинтересовался у Саши, в чём причина, выслушал и повернулся к ней. Взял стакан, погладил усы и ровным голосом начал:

«Уважаемая Лилия Германовна, не беспокойтесь…» и оборвал фразу на полуслове.

По словам Бичиго, вождь замер, будто окаменел. Стакан перешёл из одной руки в другую, пальцы свободной руки медленно проходились по усам. Прошла минута, за ней другая.

Никто за столом не двинулся, даже Берия. Потом Сталин выпрямился и произнёс раздельно, как диктовал телеграмму:

«Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками!»

Поднял стакан:

«За ваше здоровье!» и осушил.

Потом за вином разговор скатился к детским воспоминаниям, и Сталин вдруг ухватился за одну деталь:

«А помнишь, Дата, когда из Гори в Атени едешь и на повороте у Хидистави камень здоровенный лежит, он ещё на месте?»

Старик аж руками всплеснул и закричал по-грузински, дословно:

«Чтоб твоему богу пусто было! Ну и память у тебя!»

Сталин захохотал и ответил ему тем же горийским говором:

«Чтоб твоему Христу пусто было! Зачем моего бога трогаешь?!»

Вот тут-то Дата и распалился по-настоящему. Тут он и вскочил, и задрал рукав, и выдал ту фразу про штаны и красный флаг.

Берия, по воспоминаниям Бичиго, окаменел с бокалом в руке. Власик, который по долгу службы обязан был пресечь любое движение в сторону охраняемого лица, даже бровью не повёл, а Сталин смеялся, долго, от души, как смеются только в кругу людей, перед которыми не надо играть роль.

Потом они ещё долго перебирали горийское прошлое, как Сосо обидел какую-то девчонку, как дурачился с мальчишками на кулачных боях. Пили атенское и улыбались.

«Тот вечер, – говорил Бичиго десятилетия спустя, уже полуслепой старик с катарактой, сидя в квартире на Котельнической набережной, – остался для меня самым счастливым из всех, какие у меня были в жизни».

Прошло несколько месяцев. Как-то за очередным ночным ужином с Сашей один на один Сталин поднялся из-за стола, сказал «подожди» и вышел.

Вернулся, неся в руках тяжёлый складной нож из Толедо (его прислал в подарок испанский премьер-министр Кабальеро, благодаривший за помощь в войне с Франко), маленький кортик для бумаг и бронзовую пепельницу в форме вазы.

Он протянул всё это Саше и сказал:

«Наше детство прошло вместе. Пусть эти вещи напоминают тебе Горийскую крепость и всех, кто нас тогда окружал: мою мать Екатерину Георгиевну, твоего отца Якова Георгиевича, твоего брата Василия».

Весь мир знал его как Сталина, Политбюро звало Хозяином, а для одного восьмидесятилетнего горийского старика он так и остался мальчишкой Сосо, которому при случае можно было надрать уши.

И ведь ничего ему за это не было, ни лагеря, ни даже косого взгляда. Только хохот до слёз и стаканчик атенского.