— Ох, чует моё сердце, Михаил Васильевич, что нам ещё придётся иметь дело с Махно, – заметил Будённый, когда речь зашла о союзе с анархистами.
Фрунзе помолчал, побарабанил пальцами по столу и ответил коротко:
— Чует, Семён Михайлович, и моё чует. Ну да ладно, там поглядим.
«Там» оказалось совсем близко, в каких-нибудь тридцати днях, и кончилось оно залпом на площади у собора в Мелитополе.
А ведь было время, читатель, когда красным и махновцам казалось, что лучше вместе по дороге.
Осенью двадцатого года белые заняли Гуляйполе, негласную столицу Махно, и батька, раненный в ногу, лечившийся и злой как чёрт, понимал, что без большевиков ему Врангеля не одолеть.
Большевики, в свою очередь, понимали, что без тачанок Махно штурмовать Перекоп будет куда тяжелее. Так родился очередной союз анархистов с красными (предыдущие заканчивались, мягко говоря, скверно).
Второго октября 1920 года в Старобельске подписали соглашение: махновцы переходили в оперативное подчинение советскому командованию, а взамен получали амнистию и право на пропаганду своих идей.
На бумаге всё выглядело пристойно.
Записки Петра Аршинова, летописца махновского движения, сохранили настроение тех дней:
«Никто среди махновцев не верил в продолжительность и прочность соглашения с большевиками. На основании прошлого каждый ожидал, что они непременно придумают повод для нового похода на махновщину».
Громче всех возражал Семён Каретник, помощник командарма и командир лучших частей. Сын батрака из Шагарова, анархист с семнадцатого года, он однажды лично застрелил телохранителя атамана Григорьева, когда тот потянулся за пистолетом, чтобы выстрелить в Махно.
Человек с таким опытом обычно неплохо разбирался в чужих намерениях. Каретник голосовал против союза и не верил большевикам ни на грош. Но большинство решило иначе.
Лучшие силы махновцев, а это ни много ни мало две тысячи четыреста сабель, тысяча девятьсот штыков, четыреста пятьдесят пулемётов и тридцать два орудия, были сведены в Крымскую группу под командованием того самого Каретника.
Батька с раненой ногой оставался в Гуляйполе. Крымская группа двинулась на юг, и уже тридцатого октября махновцы выбили белых из Мелитополя, захватив сто вагонов боеприпасов, три бронепоезда, четыре аэроплана и два танка (что по тем временам было примерно как выиграть в карты целую армию).
Фрунзе, разумеется, распорядился разместить свой штаб в здании мелитопольского вокзала, а город махновцам не отдал.
Вот и подумайте, читатель, каково было этим людям в ночь на восьмое ноября.
Западный ветер согнал воду из Сиваша в Азовское море, и «гнилое озеро» обмелело. Ударил мороз, двенадцать градусов ниже нуля. Грязь замёрзла и стала твёрдой, почти как дорога. Семь километров этого «почти» предстояло преодолеть по колено, а местами по пояс в ледяной жиже, чтобы выйти на Литовский полуостров в тыл перекопским укреплениям Врангеля.
Признаться, я не могу без содрогания представить себе эту переправу. Стрелковые дивизии и конные бригады вместе с махновцами двинулись через Сиваш в десять вечера (между прочим, махновцы первую попытку переправы пятого ноября отменили сами, увидев, как двумя днями ранее Фрунзе положил тысячи людей в лобовой штурм Перекопа; историк Архиерейский метко назвал это «мясным штурмом»).
Каретник со своими людьми всё-таки перешёл Сиваш и вышел на Литовский полуостров.
Девятого ноября у озера Безымянного конный корпус генерала Барбовича, четыре тысячи сабель, сто пятьдесят пулемётов, тридцать орудий и пять броневиков, ринулся в контратаку на позиции красных и махновцев.
Белая кавалерия развернулась лавой и пошла в атаку, как учили в Николаевском кавалерийском.
— Тачанки! – крикнул Каретник, привстав в стременах.
Двести пулемётов дали залп. Конница Барбовича, одна из лучших частей белой армии, напоролась на стену свинца и откатилась. Тачанки сделали своё дело, а кавалерия зачистила поле.
Дальше началось бегство Врангеля. С тринадцатого по шестнадцатое ноября около ста сорока шести тысяч военных и гражданских покинули Крым на кораблях, а махновцы тем временем первыми ворвались в Симферополь.
И тут Фрунзе отдал приказ, который многое объясняет, если вдуматься. Он развернул анархистов из Симферополя на Евпаторию, то есть на второстепенное направление, чтобы все лавры победителя достались его людям.
Но Фрунзе готовил для союзников кое-что пострашнее перенаправления.
Ловушка захлопывалась по частям.
Семнадцатого ноября заградительные отряды перекрыли выходы с полуострова, чтобы ни один махновец не выскользнул на материк. Провода между Евпаторией и Гуляйполем замолчали, и красные связисты разводили руками: мол, обрыв на линии, починим при первой возможности (чинить, конечно, никто не собирался, а «неполадки» прекратились аккурат в день открытого разрыва).
Двадцать второго ноября Троцкий, который, видимо, полагал себя знатоком шпионских романов, телеграфировал Фрунзе, мол, пусть агенты распустят слух, будто операцию отложили. А на следующий день Фрунзе отправил Ленину шифровку:
«В ночь с 25-го на 26-е должна начаться ликвидация остатков партизанщины».
Два листа бумаги, написанные в один день, для разных адресатов, и на обоих, если вдуматься, кровь.
Двадцать четвёртого ноября курьер доставил Каретнику приглашение прибыть в штаб фронта для совещания. Каретник, напомню, единственный из командиров голосовал против союза с красными, и чутьё у него было отменное.
Он колебался, долго колебался, а потом всё-таки поехал, оставив за себя Марченко и Тарановского, взяв с собой только начальника штаба Гавриленко. На станции Джанкой их уже ждал конвой. Под конвоем и повезли в Мелитополь, в штаб 4-й армии.
Уж вы мне поверьте, читатель, я пересмотрел немало скверных историй из Гражданской войны, но то, что произошло дальше на мелитопольской площади, у стен собора, отличается какой-то жестокостью.
Рота московских курсантов из дивизии Павлова построилась в каре. Вывели троих: Каретника, его адъютанта Емельяненко и артиллериста Осипенко. Зачитали приказ.
Первый приказ.
С благодарностью за борьбу против Врангеля. Курсанты вскинули винтовки, салютуя. Потом лист перевернули.
Второй приказ гласил:
именем РСФСР приговорить к высшей мере. Приговор исполнили на месте.
Двадцать восьмого ноября двадцатого года, в том самом Мелитополе, который махновцы отбили у белых месяцем раньше. Каретнику шёл двадцать восьмой год.
В тот же день основную группу махновцев, четыре с половиной тысячи бойцов с двумястами пулемётами, окружили пять красных дивизий общей численностью тридцать тысяч штыков у крымского города Саки.
На ультиматум о разоружении махновцы ответили тем единственным языком, который знали, и двести пулемётов ударили шквальным огнём, конница бросилась в лобовую атаку, а обречённые прорвали кольцо.
Они рвались к Перекопу, из Крыма, который сами же взяли тремя неделями раньше.
Седьмого декабря у греческого села Старый Керменчик Махно ждал своих. Из морозной пыли выехали всадники. Их было двести с небольшим. Двести пятьдесят из четырёх с половиной тысяч.
Марченко спешился, козырнул с кривой усмешкой и произнёс:
«Имею честь доложить, крымская армия вернулась».
Махно стоял молча и смотрел на изломанных, обмороженных людей, на лошадей с проступающими рёбрами. По свидетельству Аршинова, батька «стремился удержать волнение» и не проронил ни слова.
«Да, братики, – добавил Марченко, оглядев лица товарищей, – теперь я знаю, что такое коммунисты».
Покончить с армией Махно большевики, при всём своём многократном перевесе, смогли лишь к августу двадцать первого года.
Батька прорвался через всю Украину к румынской границе и переправился через Днестр. Не стало его в 1934 году в Париже, от костного туберкулёза; до последних дней он работал то сапожником, то маляром.
Прах покоится на Пер-Лашез, рядом с памятником парижским коммунарам. А вот Каретника предать земле было некому и негде, потому что останки командарма, приговорённого у стен мелитопольского собора, так и не были выданы.