minutes

В редакции «Комсомольской правды» его считали человеком с большим будущим – молодой и энергичный, с боевыми орденами и таинственными командировками по линии НКВД.

Коллеги уважительно понижали голос, когда речь заходила о Валентине Пургине, а начальство старалось лишний раз не задавать вопросов. Никому и в голову не приходило, что за обаятельной улыбкой военкора скрывается дважды судимый вор-рецидивист, бежавший из лагеря и укравший чужое имя в пассажирском поезде.

Настоящее имя этого господина (а точнее сказать, гражданина) было Владимир Петрович Голубенко. Родился он в 1914 году на Урале, в семье железнодорожного рабочего, который погиб от рук белочехов в Гражданскую. Мать поднимала пятерых детей одна, и, судя по дальнейшему развитию событий, педагогический талант у неё был весьма своеобразный.

Володя Голубенко рано понял, что чужие карманы интереснее собственных учебников, и уже в девятнадцать лет оказался в колонии за кражу ценностей из сейфа и подлог документов.

Военный юрист Вячеслав Звягинцев в книге «Трибунал для героев» указывает, что суд назначил ему пять лет, но парень вышел досрочно за примерное поведение. Впрочем, вёл он себя примерно ровно до ворот колонии.

Весной тридцать седьмого года Голубенко сел повторно, на сей раз за кражу, мошенничество и подлог, и был этапирован в Дмитровлаг.

А вот тут, уважаемый читатель, начинается самое интересное. В ту пору НКВД был по горло занят поимкой «врагов народа», лагеря трещали по швам, охрану толком обеспечить не могли, и расторопные заключённые из «социально близких» (то есть уголовных, а не политических) получали право бесконвойного передвижения между объектами. Голубенко этим и воспользовался, добрался до Курского вокзала, обманул проводника, сел в пассажирский поезд и в пути обокрал попутчика своих лет, забрав у него паспорт на имя Валентина Петровича Пургина (отчество, к слову, совпало). Через неделю фотография в документе уже была заменена на свежую, и вот, пожалуйста, вместо беглого арестанта Вовы Голубенко на свете появился благонадёжный гражданин Валентин Пургин.

Любой нормальный беглец залёг бы на дно, но Голубенко был устроен иначе. Он отправился в Свердловск и, обладая от силы пятью классами образования, ухитрился попасть сразу в два заведения: в Военно-транспортную академию (слушателем) и в железнодорожную газетку «Путёвка» (корреспондентом). Рекомендации «от старых большевиков» он настрочил себе сам, а в паспорте прибавил пять годков, чтобы биография выглядела посолиднее.

А дальше аппетит, как водится, пришёл во время еды. Из Свердловска Голубенко перебрался в Москву, где устроился в газету «Гудок» (между прочим, в редакции, где до него трудились Ильф и Петров, Олеша, Булгаков и Зощенко), а оттуда, познакомившись с журналистами Аграновским и Донатом Могилевским, попал в «Комсомольскую правду».

Записки Звягинцева сохранили подробность, которая много говорит о нравах эпохи: Аграновский и Могилевский просто представили Голубенко-Пургина временно исполняющему обязанности ответственного редактора Аркадию Полетаеву, и тот взял новичка без положенной проверки.

Третьего марта 1939 года «Валентин Пургин» был зачислен в штат, а уже через две недели, 17 марта, получил должность помощника заведующего военным отделом.

Но откуда у вчерашнего заключённого ордена? Вот и подумайте, читатель, какую роль сыграла в этой афере родная мать Голубенко.

Сынок привёз её следом, сунул ей в руки липовую трудовую книжку с отличными характеристиками и пристроил мыть полы по ночам в самом сердце советской власти, в Президиуме Верховного Совета.

Матушка добиралась шваброй до кабинета «всесоюзного старосты» Калинина, где в шкафах, без всякой описи и охраны (что само по себе анекдот), лежали орденские знаки и чистые наградные книжки. По ночам она складывала добычу в хозяйственную сумку и несла домой.

Для изготовления документов Голубенко нанял гравёра из бывших уголовников и щедро платил ему за каждый заказ. По следственным материалам, мать и гравёр были позднее арестованы, уборщица получила пять лет лагерей, но ни один из них на допросах не выдал, на кого работал.

Так Голубенко-Пургин обзавёлся тремя орденами и принялся выстраивать вокруг себя атмосферу таинственности, какую обычно приписывают разведчикам из кинофильмов.

Бывшие коллеги потом рассказывали следователям, что он нет-нет да и мелькал в коридоре с орденом Красного Знамени на гимнастёрке (украденным, разумеется), но стоило кому-нибудь спросить, за что награждён, делал крайне многозначительное лицо и отвечал шёпотом:

— Не могу сказать. Сами понимаете, при этом он озирался и понижал голос до такой степени, что собеседник невольно подбирался.

Коллеги шептались между собой:

— Пургин-то, видать, у самого Лаврентия Павловича на особом счету!

И никто не лез с расспросами (в те годы, знаете ли, лишние вопросы о связях с НКВД были чреваты последствиями куда более серьёзными, чем неловкая пауза в разговоре).

Летом тридцать девятого загрохотало на монгольской границе, и «Комсомолка» отправила своего военкора к Халхин-Голу. Добрался ли Голубенко хотя бы до Читы, до сих пор толком не выяснено, но через пару месяцев в редакцию прилетела бумага из военного госпиталя под Иркутском: мол, ваш корреспондент ранен в бою и лежит на койке.

Кто сочинял эту бумагу, вы, читатель, и без меня догадаетесь. Меня, признаться, больше удивляет другое, то, что осенью того же тридцать девятого «раненого героя» отправили в новую командировку военным корреспондентом в области Западной Белоруссии, только что занятые Красной армией.

Голубенко оказался в частях под Гродно, и именно там наворовал бланков 39-й отдельной дивизии особого назначения, а заодно изготовил дубликат дивизионной печати.

Тогда же на его гимнастёрке впервые появился орден Ленина, якобы полученный за подвиги на Халхин-Голе. Что наградные документы выписаны на бланке воинской части, стоявшей за тысячи вёрст от Монголии, никого в редакции не насторожило.

А тут как раз ударили финские морозы, и в ноябре тридцать девятого Красная армия двинулась на линию Маннергейма. Голубенко-Пургину оформили очередную «боевую командировку», по бумагам он убыл на фронт 24 января сорокового.

Куда он убыл на самом деле? На московскую квартиру Могилевского, где они втроём с Аграновским развернули собственную «линию обороны» из графинов и закусок. Пять тысяч рублей командировочных (на эти деньги рабочий жил полгода) ушли в ресторанные кассы.

В то самое время, когда на перешейке красноармейцы грызли мёрзлые сухари и замерзали в сорокаградусные морозы, «боец-журналист» закусывал водку бутербродами с сёмгой. Вот вам и война.

А потом Голубенко призадумался. После окончания финской войны газеты ежедневно печатали длиннющие списки награждённых, и Голубенко рассудил, что одна лишняя фамилия ни у кого подозрений не вызовет. Он достал припрятанные гродненские бланки, заполнил наградной лист на самого себя, аккуратно вписав туда и прежние «заслуги» (орден Ленина и орден Красной Звезды), и отправил всё это хозяйство в наградной отдел Наркомата ВМФ.

Там замороченные потоком представлений чиновники глянули на регалии кандидата, на его должность в центральной газете, и без лишних вопросов переправили бумагу дальше по инстанции, прямиком в Президиум Верховного Совета.

Двадцать первого апреля сорокового года Калинин подписал указ, и «младший командир Пургин» стал Героем Советского Союза. Назавтра указ напечатали все центральные газеты, а свежеиспечённый герой в эту минуту грелся на сочинском солнышке рядом с женой Лидией Бокашовой (журналисткой той же «Комсомолки») и, надо полагать, чувствовал себя превосходно.

Месяц прошёл спокойно. Голубенко-Пургин почувствовал себя звездой, раздавал интервью, ездил по колхозам, красочно расписывал подвиги, которых не совершал.

И тут сгубило его то, без чего ни один авантюрист прожить не может, а именно тщеславие. 22 мая 1940 года Аграновский опубликовал в «Комсомолке» развёрнутый панегирик товарищу Пургину. Автор сокрушался, что писать о таком скромном человеке мучительно трудно, ибо тот «старается никогда не рассказывать о себе».

Ну ещё бы, о чём рассказывать-то? Зато в очерке всё было расписано в подробностях: «герой» в одиночку уничтожил финский ДОТ, захватил двух пленных и трое суток полз по снегу к своим. Текст сопровождался фотографией: симпатичный молодой человек в гимнастёрке, с двумя орденами, с зачёсанными назад волнистыми волосами, улыбался читателям.

Эту улыбку и узнали. На следующий день, 23 мая, Голубенко опознали сразу несколько человек, и среди них были сотрудники НКВД, которые в своё время конвоировали его в Дмитровлаг. Афериста взяли у Спасских ворот Кремля, куда он направлялся получать свою Золотую Звезду.

— Вы арестованы, гражданин, – сказал ему человек в штатском.

Бокашова бросилась с кулаками на чекистов.

— Да вы хоть знаете, кого арестовываете! – кричала она, хватая энкавэдэшника за рукав. – Это же Герой Советского Союза! Я сейчас самому товарищу Сталину позвоню!

Энкавэдэшник спокойно отстранил её руку.

— Знаем, гражданочка. Знаем.

Бокашова ещё не подозревала, что её тридцатиоднолетний муж на самом деле двадцатишестилетний вор по фамилии Голубенко, дважды судимый и бежавший из лагеря.

А вот ордена его и наградная книжка были подлинными, потому что мать вынесла их прямо из кабинета Калинина.

Двадцатого июля того же года звание Героя аннулировали отдельным указом Президиума. Спустя месяц, 24 августа, Военная коллегия Верховного Суда зачитала приговор: высшая мера наказания, статей насчитали шесть.

Пятого ноября сорокового года приговор привели в исполнение.

А потом потянули за ниточку, и вылезли все. Бокашову осудили как пособницу.
Аграновский, написавший злополучный очерк и деливший с Пургиным московские рестораны, тоже получил срок.
Могилевского, чья квартира служила «фронтовой базой» во время финской, осудили к лишению свободы.
Редактора Полетаева сняли с должности.
Мать-уборщицу осудили на пять лет.
Вся пирамида, построенная на краденых бланках и ворованных орденах, рухнула в одночасье.
Уж вы мне поверьте, случай этот так и остался единственным в советской истории, когда мошенник сумел официально получить высшую государственную награду. Голубенко-Пургин стал первым человеком, лишённым звания Героя Советского Союза, и после его дела систему проверки кандидатов на награждение перестроили полностью. Погубило афериста именно то, что и вознесло: неуёмное тщеславие да фотография в утренней газете.