В начале пятидесятых годов из советских магазинов внезапно исчезла пищевая сода. Не сахар, не масло, а обыкновенная сода. Граждане скупали её пачками, потому что академик Ольга Лепешинская объявила о том, что содовые ванны возвращают молодость и отодвигают старость.
Профессора медицинских вузов обязаны были цитировать её «учение» в каждой лекции, а поэты воспевали её имя в стихах.
И мало кто помнил, что эта всесильная старуха (80 лет) с палкой когда-то была девочкой из богатейшей уральской семьи, которая сбежала от матери-миллионерши ради арестанта с грязными от типографской краски руками.
Ольга Протопопова родилась в Перми в 1871 году, на высоком берегу Камы, в двухэтажном кирпичном доме, одна половина которого была занята гостиницей. Отец был учителем математики, его не стало, когда девочке исполнилось три года, и воспитывала детей мать, Елизавета Фёдоровна Даммер, по мужу Протопопова.
Хозяйка каменноугольных копей на Губахе, пароходов и доходных домов, женщина властная, сухая и желчная, она, по словам самой Ольги, «была полной противоположностью отцу» и «отличалась исключительной предприимчивостью, хитростью и жестокостью».
Сама Ольга потом скажет:
«Было в моей матери что-то от Вассы Железновой».
Сравнение, вот и подумайте, лестное ли.
Девочка росла среди лопухов и крапивы в запущенном саду, где редко кто появлялся, играла с горбатым сыном прачки и с козой Машкой, и однажды загородила собой эту козу, когда мать приказала зарезать животное за разбитое зеркало.
Елизавета Фёдоровна отступила. Может быть, это был первый раз, когда дочь показала железный характер, который потом пригодится ей в совершенно другой войне.
Перелом случился, когда мать отправила семнадцатилетнюю Ольгу на Губаху, выдать жалованье рабочим (брат Борис, директор копей, заболел).
Вот и судите сами, чего ожидала Елизавета Фёдоровна, когда посылала дочь туда с наказом «проверить строительство квартир». Ольга увидела полутёмную кассу, где шахтёры, серые от угольной пыли, получали жалкие рубли и ругались, потому что половину съедали штрафы. Женщина с ребёнком на руках кричала:
«Ироды проклятые, три рубля вычли! Куда я теперь с тремя ребятами? В петлю?» А толпа качала кулаками и проклинала «Протопопиху», хозяйку.
«Квартиры», которые мать строила для рабочих, оказались пещерами, вырытыми в горе, обшитыми тёсом только со стороны входа. В одной из таких нор на земляном полу сидели трое ребятишек, а в углу на сундучишке лежал искалеченный паренёк, тот, которого Ольга накануне видела в шахте. Ему было семнадцать лет, столько же, сколько и ей.
Дома дочь рассказала матери обо всём увиденном.
«Надеюсь, ты не вмешивалась в дела администрации?» – строго спросила Елизавета Фёдоровна, глаза её жёстко блестели. – «Рабочие всегда недовольны. За все убытки от пожара они мне заплатят из своего кармана».
Ольга больше не верила матери. Она решила после гимназии поступить на фельдшерские курсы, а мать хотела отправить её в Париж, к старшей сестре Лизе.
«Глупости болтаешь, – отрезала Елизавета Фёдоровна. – Закончишь гимназию, поедешь в Париж».
Ольга в Париж не поехала. Сдала экзамены на аттестат зрелости в мужской гимназии (что по тем временам было для девушки подвигом куда покруче содовых ванн), окончила фельдшерские курсы в Петербурге, а там познакомилась с сестрой революционера Смидовича и нырнула в подпольную работу.
В 1897-м её «прикомандировали» к арестованному Пантелеймону Лепешинскому в качестве фиктивной невесты. Фиктивный брак среди революционеров был делом обыкновенным (Крупская навещала Ленина точно в таком же качестве), и Ольга «с радостью согласилась играть эту роль», как она сама написала в мемуарах.
Свидания проходили через жандарма, книжки и передачи служили прикрытием для нелегальной связи, а фиктивная невеста довольно скоро превратилась в настоящую жену. Когда Пантелеймону объявили три года ссылки в Восточную Сибирь, Ольга решила ехать за ним.
И тут приехала мать. Елизавета Фёдоровна явилась на переселенческий пункт в Челябинске, где дочь работала фельдшерицей за копейки и встречала каждый поезд с разорёнными крестьянами, и заплакала.
— Оленька, как ты изменилась, похудела, – прижала дочь к груди. – Я виновата перед тобой. Не выходи замуж за арестанта, не езди в ссылку. Я готова встать перед тобой на колени!
Ольга молча слушала. Мать действительно опустилась на колени. Владелица копей, пароходов, доходных домов стояла перед дочерью на коленях в тесной комнатке фельдшерского пункта. Но Ольга была из той же породы, что и мать.
— Мама, я уезжаю к жениху. Больше не говори мне об этом ни слова.
Елизавета Фёдоровна поднялась, заглянула дочери в глаза и тихо сказала:
«Нам с тобой не по пути. Будь счастлива».
Протянула ковёр собственной вышивки и быстро ушла, не оборачиваясь. Больше они, по всей видимости, не виделись. Мать лишила дочь наследства.
Я полагаю, что эта сцена и есть ключ ко всей дальнейшей истории Ольги Лепешинской. Потому что дальше начинается вторая жизнь, в которой бывшая наследница угольных копей станет куда опаснее своей матери.
За ссылкой в Енисейскую губернию (село Курагино) последовала работа фельдшером и вступление в РСДРП в 1898 году. Потом она организовала побег мужа из второй ссылки, а в 1903-м оба уехали в Швейцарию, где сблизились с Лениным и Крупской.
Всё это растянулось на полтора десятка лет. Дважды она пыталась получить высшее медицинское образование, сначала в Лозанне, а потом в Москве. Получила диплом врача только в 1915 году, в сорок четыре года.
«Сорока четырёх лет от роду я наконец добилась своего», – записала она (и это, пожалуй, единственное её достижение, к которому нет вопросов).
А вот после революции начинается то, что патологоанатом Яков Львович Рапопорт впоследствии назвал «торжеством мракобесия».
В пятьдесят пять лет Ольга Лепешинская пришла в гистологическую лабораторию, а в шестьдесят три опубликовала теорию, которая потрясла советскую биологию. Потрясла, правда, одной лишь наглостью.
Суть была проста:
Формулу Рудольфа Вирхова «всякая клетка из клетки», которая к тому моменту составляла фундамент биологии уже почти столетие, Лепешинская объявила устаревшей. По её «учению», клетки возникают из некоего бесструктурного «живого вещества», полумистического понятия без конкретной характеристики.
Доказательства? Лаборантки в её лаборатории толкли в ступках зёрна свёклы и разглядывали желточные шары куриных зародышей, а результаты оказались (как позднее выяснилось) следствием грубых дефектов гистологической техники. Воспоминания Рапопорта сохранили эту деталь, и она дорогого стоит.
Лаборатория Лепешинской располагалась не в каком-нибудь институте, а в знаменитом Доме Правительства на Берсеневской набережной, у Каменного моста.
Семейству старых большевиков отвели две соседние квартиры: одну для жилья, другую для «науки». Рапопорт ядовито заметил, что это было сделано для удобства, «чтобы она и её научный коллектив могли творить, не отходя далеко от кроватей».
«Научный коллектив» состоял из дочери Ольги Пантелеймоновны, зятя Володи Крюкова и даже приёмной десятилетней внучки Светы.
Муж Пантелеймон Николаевич к этим изысканиям относился трезво. Рапопорт передаёт его слова дословно:
«Не слушайте её; она в науке ничего не смыслит и говорит сплошные глупости».
Но мужа не стало в 1944 году, и больше ничему помешать он не мог.
Уж вы мне поверьте, читатель, что без покровительства Трофима Лысенко и лично товарища Сталина «живое вещество» не продержалось бы и года. Но Лепешинская была старой большевичкой с 1898-го, лично знала Ленина, а в конце сороковых взялась за самую выигрышную тему: поиски «эликсира молодости».
Советским партийным деятелям хотелось жить вечно, и Ольга Борисовна вселяла надежду, что путь к существенному продлению жизни вот-вот будет найден.
Она ссылалась даже на Циолковского, который утверждал, что жизнь можно удлинить до тысячи лет. Книгу свою Лепешинская хотела посвятить лично Сталину и дополнила текст многочисленными похвалами «корифею науки».
В мае 1950 года на совместном совещании Академии наук и Академии медицинских наук теорию Лепешинской поддержали все выступавшие, включая Лысенко.
А ведь ещё двумя годами ранее, в июле 1948-го, тринадцать крупнейших ленинградских биологов (Хлопин, Насонов, Токин, Александров и другие) опубликовали в газете «Медицинский работник» письмо, в котором разгромили «учение» Лепешинской (биолог Токин прямо написал, что её идеи являются «давно пройденным, младенческим этапом в развитии науки»).
После совещания 1950 года всех тринадцать через руководство Академии заставили отречься от своей критики. Угрожали «ликвидацией отделов и лабораторий». Вот так это работало.
А Лепешинская не стеснялась использовать и другие рычаги. В архиве АН сохранилось её заявление в Комиссию партийного контроля на Токина, где она назвала его в скобках «сыном кулака, эсера».
В другом письме, уже в ЦК, требовала не допустить избрания гистолога Заварзина в действительные члены Академии, потому что Академия, мол, «нуждается в коммунистах».
Пока Лепешинская получала Сталинскую премию первой степени (в семьдесят девять лет!), а профессора медвузов цитировали её «открытия» в каждой лекции, настоящие генетики сидели в лагерях или были уже в земле.
Вавилов арестован в 1940-м и не вернулся из саратовского заключения, Карпеченко расстрелян, Левитский погиб в тюрьме, а Эфроимсон дважды отбывал срок.
И вот, раз уж «живое вещество» победило, Ольга Борисовна одарила человечество новым открытием: содовыми ваннами от старости.
Она считала, что эритроциты с возрастом уплотняются, а сода их размягчает. Пятьдесят граммов соды на ванну, температура тридцать пять градусов, пятнадцать минут, два раза в неделю, и вот вам рецепт бессмертия.
Она даже прочитала публичную лекцию «О жизни, старости и долголетии» в 1953 году и заявила, что человеческий организм рассчитан на сто семьдесят пять лет.
Сода исчезла из магазинов, как будто шла война. Рапопорт, присутствовавший на одном из её докладов, не удержался и спросил:
«А вместо соды боржом можно?»
До Ольги Борисовны юмор не дошёл (что лишний раз говорит об её отношениях с реальностью).
Только уход Сталина в марте 1953-го сделал возможной проверку. В декабре 1955-го физик Пётр Капица написал Хрущёву: «Сейчас трудно не обратить внимание на то, что происходит у нас в биологии. Игнорирование здорового общественного мнения привело к тому, что начал расцветать мощнейший сорняк (Бошьян, Лепешинская и др.)».
Постановление по этому письму получило гриф «строго секретно». К 1958 году теория «живого вещества» была признана полностью несостоятельной, а «учение» тихо спущено в небытие. Спущено тихо, без извинений и без последствий для тех, кто его насаждал.
Ольги Борисовны Лепешинской не стало 2 октября 1963 года, на девяносто третьем году жизни.
Сода давно вернулась в магазины, и никто от неё не помолодел.
