off

А начиналось всё скромно, даже как-то блекло. Будущий атаман появился на свет в 1884 (по другим данным в 1885) году в захолустных Дунаевцах Подольской губернии, и при рождении звался Никифором Серветником.

Фамилия вышла нескладная, для военной карьеры негодная, и когда семья перебралась в село Григорьевка Херсонской губернии, молодой Никифор долго не раздумывал и взял себе фамилию по названию нового местожительства.

Образования ему хватило на двухклассную школу, после чего служил то акцизным чиновником, то, по другим сведениям, полицейским. Но ещё в семнадцать лет он записался добровольцем в армию, а когда загремели пушки на сопках Маньчжурии, уже дрался под Ляояном и Сандепу.

В германскую войну Григорьев (так мы его теперь и будем звать) отличился ещё серьёзнее, и тут я позволю себе обратить внимание читателя на одну деталь.

Он командовал дивизионной командой разведчиков при штабе 64-й пехотной дивизии, а начальником этого штаба был подполковник Дроздовский, который скоро поведёт свой легендарный отряд добровольцев от Румынии до Дона.

Вот и подумайте, каких людей встречала судьба на пути херсонского крестьянина с поддельной фамилией. Четыре ордена и два ранения, контузия, чин штабс-капитана (потолок для человека без военного училища) и репутация храброго, но слишком уж себялюбивого офицера.

Дальше начался карнавал перебежек, от которого и поныне кружится голова. Февральская революция застала Григорьева инструктором учебной команды запасного полка, и он немедленно подался к украинским эсерам, поддержал Центральную Раду, а после гетманского переворота сделал карьеру при Скоропадском, дослужившись до полковника (что по тем временам было проще, чем в мирное, но всё же).

Когда же осенью восемнадцатого крестьяне подняли оглушительный бунт против немецких реквизиций, наш полковник мигом очутился на стороне бунтующих: собрал двести человек, напал на гетманскую полицию, разгромил карательный отряд и разбил австрийский эшелон на станции Куцовка.

К зиме под его командой стояло уже шесть тысяч штыков.

Тут появилась Директория, и Григорьев, куда ж без него, тотчас присягнул Петлюре, за что получил пышное звание «атамана повстанцев Херсонщины и Таврии».

Звучало громко, и Николаев с Херсоном он действительно захватил. Но радость оказалась коротка, потому что в январе девятнадцатого на рейде Николаева появились английские корабли с пятитысячным десантом, следом высадились французы и греки, и атамана вышвырнули из всех причерноморских городов, а Директория уступила интервентам без единого слова протеста.

Григорьев скрежетал зубами, а тут ещё арест полковника Болбочана подлил масла в огонь: атаман убедил себя, что Петлюра расправляется с неугодными командирами, и следующим будет он сам.

«В Киеве собралась отамания, австрийские фендрики резерва, сельские учителя и всякие карьеристы и авантюристы», – сказал он напоследок и переметнулся к большевикам.

Раковский, глава советского правительства Украины, не скрывал восторга и отбил в Москву телеграмму, что заключено соглашение с атаманом, который командует крупными партизанскими силами на Херсонщине.

Для красных это был подарок, готовая бригада в шесть тысяч штыков, а если что пойдёт не так, можно всегда сказать, что атаман действовал самовольно. Антонов-Овсеенко, командующий Украинским фронтом, пригляделся к новому комбригу и записал всего два слова: «Честолюбив, обладает военным талантом».

— Ну, положим, талант-то есть, – якобы добавил он в кругу штабных офицеров. – А вот на чью мельницу он воду польёт, поживём, увидим.

В марте бригаду Григорьева бросили на Херсон, где засели около пяти тысяч греков, французов и белогвардейцев. Пять дней шли упорные бои, греков оттеснили в порт, а десятого марта город пал.

Трофеи достались щедрые, шесть орудий, около ста пулемётов и семьсот винтовок. Раковский прислал поздравительную телеграмму, и правильно сделал, потому что «Антанту» формально разбили отряды, за которые советское правительство перед Европой не отвечало. Удобная позиция, вот и судите, читатель, кто кого использовал.

Но главный триумф ждал впереди. В апреле григорьевцы двинулись на Одессу, где против них стояли двадцать пять тысяч французов, двенадцать тысяч греков, два полка поляков и ещё немцы с белогвардейцами. У станции Березовка дело дошло до захвата пяти танков (это в девятнадцатом-то году!), а второго апреля генерал д’Ансельм объявил эвакуацию.

Шестого числа интервенты покинули город, бежали так спешно, что бросили на причалах горы военного имущества, и григорьевцы разграбили одесские склады с энтузиазмом.

Атаман наложил на одесскую «буржуазию» контрибуцию в пятьсот миллионов рублей, поклялся «поставить к стенке» самого Мишку Япончика и вообще вёл себя так, будто Одесса досталась ему на вечное пользование (что, мягко говоря, не соответствовало действительности).

Начальник штаба бригады Тютюнник вспоминал позже:

«Я мог приступить к осуществлению моей мечты о наступлении на десант Антанты и белогвардейцев, засевших в Причерноморье».

Признаться, я и сам опешил, когда узнал, что григорьевцы в эти же дни заглянули в заповедник Аскания-Нова и истребили редчайших степных зубров. Раковский отправил грозную телеграмму, но атаман на неё и бровью не повёл.

А тем временем тучи над Григорьевым сгущались. Секретарь ЦК КП(б)У Пятаков написал Антонову-Овсеенко прямым текстом:

«Григорьева необходимо как можно скорее ликвидировать».

Командующий, правда, решил, что атаман ещё пригодится для похода в Румынию на помощь венгерской революции, и развязку отложил напрасно. Григорьев отвёл дивизию в родные места, под Елисаветград, и тут всё полетело в тартарары:

крестьяне стонали от продразвёрстки, чекисты арестовывали направо и налево, а продотряды из России вычищали амбары до зёрнышка.

Дивизия заволновалась, и седьмого мая командарм Худяков потребовал навести порядок, но чекисты, посланные арестовать атамана, были встречены пулями его же солдат.

Отступать было некуда, и восьмого мая Григорьев издал свой знаменитый «Универсал», который, по мнению историков, написал за него начштаба Тютюнник.

«Народ украинский! Бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни отдельного человека, ни партии», – звучало в воззвании.

За атаманом стояла нешуточная сила, двадцать тысяч бойцов, полсотни орудий, семьсот пулемётов и шесть бронепоездов.

Уж вы мне поверьте, читатель, большевики тогда были напуганы всерьёз.

Григорьевцы захватили Елисаветград и ворвались в Екатеринослав, заняли Черкассы с Кременчугом, а в Киеве уже готовили эвакуацию.

— Вся Украина горит, – докладывали из штабов. – Григорьев движется на Харьков.

Сам же атаман писал Махно:

«От комиссаров и Чрезвычайной комиссии не было жизни, коммунисты диктаторствовали. Мои войска не выдержали и вынуждены были сами гнать комиссаров».

На две майские недели бывший акцизный чиновник из Дунаевцев, с двухклассным образованием и поддельной фамилией, сделался хозяином половины украинского юга.

Историк Савченко написал о нём точно: «головной атаман» с потенциалом беспощадного диктатора. Вот только для диктатуры требуются хотя бы минимум политического чутья и умение находить союзников, а у Григорьева из всех достоинств в избытке имелось одно лишь самолюбие.

Против мятежников бросили тридцать тысяч штыков, и к концу мая всё было кончено. Ворошилов, Дыбенко и Пархоменко методично выбивали григорьевцев из городов, силы атамана сократились до трёх тысяч, и он бежал в степь, где встретил Нестора Махно.

Два атамана заключили союз:

Григорьев стал главнокомандующим, Махно возглавил военный совет.

Но два медведя в одной берлоге не уживаются, и «батько» это отлично понимал. Когда махновцы перехватили двух деникинских офицеров, везших Григорьеву секретное письмо от белого командования, судьба атамана была решена.

Двадцать седьмого июля 1919 года в селе Сентово, под предлогом «съезда повстанцев», Григорьева заманили в помещение сельсовета. Чубенко, ординарец Махно, начал обвинять атамана в сношениях с Деникиным.

— А кто слал делегацию к Деникину? – Чубенко подступил ближе, не сводя глаз с атамановых рук. – К кому приезжали офицеры, которых наши хлопцы повесили?

Григорьев покраснел и рванул из кобуры наган, но Чубенко ждал именно этого.

«Я выстрелил в упор и попал выше левой брови, – рассказывал он позднее. – Григорьев крикнул: „Ой, батько, батько!” и кинулся к двери».

Атаман выскочил во двор, а Махно крикнул: «Бей атамана!» Телохранитель Григорьева, дюжий грузин, попытался защитить хозяина, стреляя из маузера, но набежавшие махновцы застрелили обоих и вынесли тела со двора.

— Поспорили, – сказал Махно вбежавшему адъютанту, кивнув на тёмные пятна на полу, и пошёл заниматься делами.

Часть григорьевцев разбежалась по степи, часть влилась в махновскую армию. А Мишка Япончик, которого Григорьев грозился «поставить к стенке», в те дни командовал красноармейским полком, набранным из одесских уголовников, и давил остатки мятежа (вот она, ирония гражданской войны, да и только). Советский поход через Румынию на помощь Венгрии так и не состоялся, и немалая доля вины за это лежала на сгинувшем атамане из Дунаевцев, который две недели водил за нос пол-Украины.

Почти полвека спустя режиссёр Андрей Тутышкин снял «Свадьбу в Малиновке», где Григорьев ожил в образе пана-атамана Грициана Таврического. Зрители хохотали в голос, не подозревая, что у их любимого комического злодея был реальный прототип, и что этот прототип, коли уж на то пошло, совсем не был смешон.