«Ваше величество, я для вас тюрьму построил», – архитектор Антоний Томишко поклонился, и орден на его груди качнулся. Император Александр III медленно поднял глаза от бумаг.
«Не для меня, – произнёс он тихо, почти ласково, – а для себя».
Больше Томишко при дворе не видели, а в «Крестах», одной из крупнейших тюрем Российской империи, до сих пор числится 999 камер. Тысячную, куда якобы заточили самого зодчего, не нашёл ни один начальник за сто тридцать лет.
Это, конечно, легенда, но прежде чем мы с вами начнем искать тайную камеру, давайте всё же разберёмся, откуда в Петербурге взялся чешский архитектор и как он дошёл до такой жизни.
Антонин Томишка (так звали его при рождении) появился на свет в 1851 году в городке Гержманув-Местец, что близ Пардубиц, в семье скульптора. Мальчик с детства тянулся к рисованию, и когда при содействии одной из меценаток юный чех оказался в Москве, он поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества.
Оттуда его путь лежал в Петербург, в Императорскую Академию художеств, где он за четыре года собрал коллекцию медалей (две серебряные и золотую) и получил российское подданство.
В 1881 году Томишко с головой ушёл в два занятия, которые, казалось бы, совмещаются плохо. Он стал архитектором Главного тюремного управления и одновременно разработал проект храма-памятника Рождества Христова на Шипке, в память о русских солдатах, павших в войне за освобождение Болгарии.
Колокола того храма отлили из тридцати тонн стреляных гильз, предоставленных военным ведомством, а купола и по сей день сверкают золотом на фоне балканских лесов. Вот так вышло, что один и тот же человек строил дом для покаяния и дом для молитвы, тюрьму и храм, и, как ни странно, получалось у него хорошо.
Ещё он построил Нижнюю дачу для цесаревича Николая Александровича в парке Александрия под Петергофом, которая стала единственным дворцом во всей архитектурной практике Томишко. Будущий император Николай II там проводил лето с семьёй, и здание в стиле тосканской романики считалось одним из красивейших в пригородах столицы.
Но главным детищем зодчего стали всё-таки «Кресты».
На Выборгской стороне, у самой воды, тянулся так называемый Винный городок – казённые склады, где ещё с екатерининских времён дозревало в бочках вино для всего Петербурга. Вот на этом хмельном месте в 1884 году и затеяли стройку, какой тюремное ведомство прежде не видывало.
Начальство при этом строго предупредило, что никакой роскоши и никаких архитектурных излишеств быть не должно. Нужно прочно, удобно и просто, не как у расточительных европейцев.
Томишко, впрочем, перед тем как сесть за чертежи, эти самые европейские тюрьмы сам объездил и вернулся с проектом, который утвердили не раздумывая.
От закладки до открытия прошло восемь лет, и, вот что любопытно, возводили тюрьму сами арестанты и по кирпичику складывали свой “будущий дом”.
Всё удовольствие обошлось казне, по некоторым оценкам, в полтора миллиона рублей. К 1 декабря 1892 года двадцать отдельно стоящих зданий с двумя крестообразными корпусами были готовы принять первых постояльцев.
А вот и подумайте, читатель: зачем тюрьме форма креста?
Дело вовсе не в покаянии, как любят рассказывать экскурсоводы. Томишко применил принцип паноптикума, известный ещё с XVIII века.
Надзиратель, стоя на верхней площадке в центре пятиэтажного корпуса, видел все четыре коридора-луча разом сверху донизу, с первого этажа по последний.
«На перекрёстке двух коридоров находилась площадка, с которой сразу можно было видеть всё, что делается во всех четырёх концах и во всех этажах», – писал Порфирий Инфантьев, революционер и писатель, отсидевший в «Крестах» около года в 1897-м.
Инфантьев оставил нам книгу воспоминаний (опубликована в 1907-м). Писатель признавался, что его пугали «Крестами» заранее, а он, войдя внутрь, ахнул:
«Зря нас пугали, эта тюрьма образцовая, с просторными светлыми и чрезвычайно чистыми коридорами, где не видно было ни одной соринки».
Камеры были одиночными, с отоплением, вентиляцией и даже клозетом со смывным механизмом, которые многие арестанты видели впервые в жизни (что, согласитесь, кое-что говорит о жилищных условиях в тогдашней России).
Впрочем, чистота и комфорт доставались дорогой ценой, потому что казённый уклад не терпел ни малейшего вольнодумства.
Арестантскую одежду полагалось складывать на ночь в определённом порядке, и горе тому, кто ошибся: среди ночи в дверь стучали и заставляли переложить всё заново.
«Чтобы получить свои собственные носовые платки, изъятые по приезду, пришлось писать заявление начальнику тюрьмы», – сетовал Инфантьев.
Кормили небогато, основным блюдом была картошка, сваренная прямо в кожуре с какими-то приправами. Зато лимоны в тюремной лавке продавались свободно, и начальство поощряло их покупку, так как без витаминов арестанты быстро подхватывали цингу.
Томишко позаботился и о солнце – крестообразная планировка давала возможность лучам за день заглянуть почти в каждую камеру. Для петербургского климата, где солнце, мягко говоря, нечастый гость, это был подарок и арестантам, и надзирателям.
Проект оказался настолько удачным, что по образцу «Крестов» построили около тридцати тюрем по всей России.
Томишко назначили архитектором Высочайшего двора, поручили возведение Великокняжеской усыпальницы в Петропавловской крепости. Проект составил Давид Гримм, а строительством с 1896 года руководил Томишко, и когда Гримма не стало в 1898-м, Антоний Осипович остался один.
Он не успел достроить усыпальницу. 21 октября 1900 года Антония Томишко не стало, ему было всего сорок девять лет. Достраивал за ним Леонтий Бенуа.
Зодчего предали земле на Никольском погосте Александро-Невской лавры, и вот тут начинается самое странное.
Место его последнего упокоения не найдено. Нет даже записи в церковных метрических книгах. Человек, спроектировавший усыпальницу для великих князей, сам не удостоился даже памятного знака.
«Мы не смогли выяснить, где он был похоронен, – говорит старший инспектор «Крестов» Наталья Ключарёва. – Есть версия, что на Никольском кладбище, но могила там не найдена».
И вот здесь начинается легенда…
Тюремное предание утверждает, что камер в «Крестах» всегда было 999, а тысячной стала та, куда заточили архитектора. Ключарёва рассказывала журналистам:
«Камеру номер тысяча, куда его якобы посадили, до сих пор не могут найти. Это не шутка, мы тут всё облазили. Если вы найдёте, войдёте в историю».
Разные версии расходятся даже в том, какой именно царь разгневался. Одни называют Александра III (при котором «Кресты» строились), другие говорят про Николая II (при котором открылись).
Суть в том, что архитектор доложил государю, мол, тюрьма построена для вас. Император обиделся на слова «для вас», и судьба зодчего была решена.
Сказка, разумеется, потому что Томишко после «Крестов» получил звание академика, стал ректором, проектировал для царской семьи и ушёл из жизни в собственной постели.
Но сказка эта прижилась крепче иных фактов. Арестанты передавали её из уст в уста и верили, что призрак зодчего бродит по коридорам и, если сиделец ему по душе, нашёптывает дорогу к потайному выходу, о котором не подозревает ни одна охрана.
В 2008 году камеры видеонаблюдения «Крестов» зафиксировали нечто непонятное: белое пятно поднялось из-под крыши, зависло, метнулось вниз и растворилось. Сотрудники переглянулись и, по слухам, молча выключили монитор. Призрак ли это был Антония Осиповича, или блик на линзе, каждый волен решать сам.
Если составить список тех, кого «Кресты» принимали за свою историю, получится энциклопедия русского XX века.
Молодой юрист Александр Керенский угодил сюда в 1905-м и, по собственному позднейшему признанию, запомнил это время:
«Четыре месяца уединения за счёт государства».
Лев Троцкий сидел здесь дважды. Сначала после первой революции, потом летом семнадцатого, когда Временное правительство упрятало его за решётку после Июльских дней.
Вернувшись в те же стены спустя двенадцать лет, он поразился тому, как всё переменилось к худшему, и излил негодование в статье с красноречивым заголовком «Позор!».
А в тридцатые годы одиночки, рассчитанные на одного человека, набивали пятнадцатью-семнадцатью арестантами. В этой давке оказались и поэт Николай Заболоцкий, и будущий маршал Рокоссовский, и молодой актёр Георгий Жжёнов.
Анна Ахматова тюрьму видела только снаружи, но этого хватило на целую поэму: она часами стояла в бесконечных очередях у ворот с передачами для сына, Льва Гумилёва.
В 2017 году последних заключённых перевели в новый изолятор «Кресты-2» в Колпино, а старые корпуса опустели. В феврале 2025-го тюрьму продали на аукционе за 1,136 миллиарда рублей.
Новый владелец обещает сделать здесь музей, гостиницу, рестораны и «общественное пространство мирового уровня». Скоро, стало быть, в бывших камерах поселятся туристы, а на прогулочных двориках они смогут увидеть много интересного.
Камеру номер тысяча так и не нашли, и могилу Антония Томишко тоже. Архитектор построил усыпальницу для великих князей, а собственная затерялась. Построил тюрьму на тысячу камер, а одну камеру так и не нашли.