— Где корона, Серов? – Хрущёв покраснел и стукнул ладонью по столу. – На голове у твоей жинки?!
Председатель КГБ молчал. Отпираться было бесполезно, на столе у Первого секретаря лежала докладная записка Шверника «О фактах преступной деятельности Серова», а в бельгийском посольстве уже знали, у кого именно хранится диадема их королевы.
Историк Геннадий Соколов, восстановивший эту сцену по документам, утверждает, что именно после этого разговора всесильный глава госбезопасности впервые в жизни понял, что проиграл.
Но прежде чем рассказать о том, как бриллиантовая диадема бельгийской королевы оказалась закопанной в подмосковной земле, придётся вернуться на тринадцать лет назад, в развалины поверженного Берлина.
В мае сорок пятого комиссар госбезопасности второго ранга Иван Александрович Серов чувствовал себя хозяином в Германии, и для этого у него имелись все основания.
Уполномоченный НКВД по Группе советских оккупационных войск, он расположился в бывшем особняке Геббельса (вкус к чужой роскоши у Ивана Александровича был отменный) и приступил к «оперативной деятельности». Сталин поручил ему операции по пленению нацистской верхушки и взятию фюрербункера вместе с рейхсбанком.
В подвалах рейхсбанка обнаружились мешки с деньгами, и генерал распорядился ими по-хозяйски. Из восьмидесяти миллионов рейхсмарок семьдесят семь были потрачены «на оперативные нужды», а что за нужды были такие, никому отчитываться не пришлось.
Его подчинённый Хренков впоследствии показал на следствии, что «Серов, будучи человеком падким к чужому добру, начал заниматься присвоением ценностей и имущества ещё в Польше».
Вот и судите, читатель, каков был аппетит.
Ещё в Лодзи, ещё по дороге к Берлину, генерал отправил в Москву целый вагон из особняка немецкого гауляйтера, а сопровождала тот вагон его собственная супруга Вера Ивановна с бумагой мужа о бестаможенном пропуске (удобная штука, прямо скажем, когда муж командует безопасностью оккупационной зоны).
В Бабельсберге, из особняка гросс-адмирала Рёдера, Серов велел выломать мраморный камин и установить у себя на московской квартире.
В Польше и Германии его прозвали «Иваном Грозным», и прозвище было вполне заслуженным.
Министр внутренних дел Дудоров, позднее расследовавший похождения Серова, писал в своей рукописи, что из Германии было вывезено «большое количество мебели, дорогой посуды, хрусталя, художественных картин, ковров, фамильного баронского столового серебра, ценнейших сервизов, гобелена и многих других дорогих антикварных предметов, вывезенных из особняков немецких аристократов Потсдама и Берлина».
Для перевозки всего этого добра потребовался пятьдесят один железнодорожный эшелон. (Тут уж, как говорится, не жадность, а размах.)
И вот среди всех этих гобеленов, мехов и хрусталей обнаружилась вещица особого рода, от которой у любого ювелира перехватило бы дыхание. Платиновая диадема в стиле ар-нуво, вся в завитках и растительных мотивах, с крупным камнем почти в шесть каратов по центру.
Заказала её бельгийская королева Елизавета у французского дома Картье ещё до Первой мировой, и с тех пор корона считалась одним из изящнейших украшений европейских монарших домов. Когда Гитлер оккупировал Бельгию в сороковом году, диадема исчезла, то ли её прибрал Геринг, то ли кто-то из его подручных.
Спустя пять лет она попала в руки человека, которому Сталин доверил потрошить берлинские подвалы.
Что сделал с ней генерал?
Рукопись Дудорова отвечает:
«Серов тайно похитил и привёз для себя так называемую «шапку Мономаха», бриллиантовую корону и закопал её в землю около собственной дачи в Архангельском посёлке под Москвой».
Взял и зарыл, как деревенский мужик прячет горшок с монетами от продразвёрстки.
Признаться, меня это поразило. Какова бы ни была широта натуры нашего героя, но закапывать королевские бриллианты под кустом на дачном участке мог только человек, который отлично понимал, что добыча его такого свойства, за которую при случае не поздоровится и ему самому.
А ведь нашёлся человек, который попробовал остановить это безобразие. Им стал генерал-лейтенант Константин Фёдорович Телегин, член Военного совета Группы оккупационных войск, ведавший всеми хозяйственными вопросами. Боевой политработник, прошедший Сталинград и штурм Берлина, близкий друг Жукова. По фронтовой привычке он не был склонен к дипломатии и говорил то, что думал.
— Без разрешения Военного совета из Германии ничего не вывозить, – сказал он Серову в лицо.
Серов выслушал, кивнул и сделал то, что умел лучше всего. Как пишет Дудоров, «Серов обратился из Германии с письмом к Берии в ноябре 1945 года, после которого генерал Телегин был немедленно арестован и отправлен в лагерь».
Арестовали Телегина, правда, не сразу, а в январе сорок восьмого, но результат был предрешён ещё с ноябрьского письма.
Вот и подумайте, читатель, фронтовик, генерал-лейтенант, прошедший всю войну без единого пятна, попытался призвать чекиста к порядку и получил за это двадцать пять лет лагерей.
На допросах от него требовали показаний на Жукова и самого Серова, и когда Телегин отказался, к нему применили физическое воздействие. По воспоминаниям дочери генерала Крюкова, арестованного по тому же «трофейному делу», Телегина допрашивали так жёстко, что он забыл имена собственной жены и детей.
Когда допрашиваемые уже не могли сопротивляться, им подсовывали протоколы на подпись.
В ноябре пятьдесят первого Военная коллегия Верховного Суда рассмотрела дело Телегина, но на суде он отказался от вынужденных показаний, дело вернули на доследование, а повторный суд в марте пятьдесят второго дал ему полных двадцать пять лет. Реабилитировали Телегина только в июле пятьдесят третьего, уже после ухода Сталина, но сломанное здоровье и потерянные годы ему, понятно, никто не вернул. Эшелоны же с чужим добром к тому времени давно прибыли в Москву.
Тем временем бриллиантовая диадема лежала себе в подмосковном чернозёме, и, казалось бы, о ней можно было спокойно забыть. Но забыть не давали.
В Брюсселе о пропавшей короне помнили очень хорошо. Королева Елизавета Бельгийская, женщина с характером (западные газетчики прозвали её «Красной королевой» за визиты в социалистические страны и дружбу с Москвой), расставаться с фамильной драгоценностью не собиралась.
В первые послевоенные годы бельгийцам было не до розысков, сын Елизаветы, Леопольд III, сотрудничал с оккупантами, и скандал с его отречением занимал страну куда больше, чем судьба ювелирных украшений.
Но к середине пятидесятых настроения переменились, и возвращение диадемы сделалось для бельгийского двора вопросом фамильной гордости.
Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Дафна Парк (впоследствии баронесса), числившаяся вторым секретарём британского посольства в Москве, а на деле работавшая на разведку МИ-6 (газеты потом назовут её «Джеймсом Бондом в юбке», и это будет недалеко от истины), проделала блестящую штуку.
Она сняла трубку, набрала номер бельгийского посольства и довольно громко сообщила знакомому дипломату, что ей достоверно известно, где находится пропавшая корона, а супругу генерала Серова недавно якобы видели в этой самой диадеме на вечернем спектакле в Большом.
Уж не знаю, читатель, была ли Вера Ивановна Серова настолько дерзкой щеголихой, чтобы красоваться в чужой короне перед московской публикой (я, признаться, в этом сильно сомневаюсь), но баронесса Парк отлично знала, что каждое слово, произнесённое по её телефону, записывается на Лубянке. Она рассчитывала, что запись окажется в Кремле раньше, чем высохнут чернила на протоколе перехвата, и не ошиблась.
Хрущёв, получив сведения, пришёл в ярость. Надо сказать, что к этому моменту компромат на Серова копился давно и с разных сторон. Досье на него завёл ещё министр госбезопасности Абакумов и передал по наследству, а Дудоров с подачи Хрущёва собрал новые материалы, которые легли на стол председателю Комитета партийного контроля Швернику.
Дудоров даже привёз лично Хрущёву личное дело отца Серова, обнаруженное в архивах Вологды, и выяснилось, что Серов-старший служил «старшим офицером конного урядника полицейской стражи» в Кадомской тюрьме для политических заключённых, а сын это от партии всю жизнь скрывал.
— Как можно допускать такое положение, – говорил Дудоров Хрущёву, – когда папаша двенадцать лет творил расправы над политзаключёнными, а его сын возглавляет Комитет государственной безопасности?
Хрущёв выслушал, забрал дело и молча положил в стол. Выяснилось потом, что Серов приходился Хрущёву сватом, и родственные чувства оказались для Никиты Сергеевича превыше всего. Или почти всего, потому что с бриллиантовой диадемой вышла иная история.
В последний день пятьдесят восьмого года, тридцать первого декабря, Шверник положил на стол Хрущёву документ, от которого уже нельзя было отмахнуться. Записка называлась «О фактах преступной деятельности Серова» и подробно перечисляла всё, от рейхсбанковской валюты и берлинских ценностей до эшелонов с чужим имуществом и злополучной диадемы.
Тут уж и родственные чувства не спасли.
А корона к тому моменту, по всей видимости, уже вернулась к хозяйке. Весной пятьдесят восьмого бельгийская королева Елизавета прилетела в Москву, как почётная гостья Международного конкурса имени Чайковского (что характерно, Ворошилов пригласил её лично).
По версии историка Соколова, именно тогда диадему передали бельгийской стороне, а обе стороны договорились об этом молчать. Бельгийцам не хотелось объяснять, как их корона оказалась в руках нацистов (вопрос Леопольда по-прежнему многих волновал), а Москве и подавно было незачем рассказывать миру, что первый председатель КГБ хранил чужую корону в огороде.
Два года спустя, в 1960-м, на свадьбе своего внука, молодого короля Бодуэна, восьмидесятичетырёхлетняя Елизавета вышла к гостям в бриллиантовой диадеме, которую никто не видел на ней последние два десятилетия.
Газеты восхищались, публика аплодировала, и ни одна живая душа не спросила, где побывала эта корона между сороковым и шестидесятым годом. Когда же Соколов, расследуя эту историю, спросил самого Серова о короне, тот буркнул: «Корону вернули? Вернули».
И больше не произнёс ни слова.
Для Серова бриллиантовая история стала началом долгого и неостановимого падения.
В декабре пятьдесят восьмого его пересадили из кресла председателя КГБ в кабинет попроще, начальником военной разведки, ГРУ. Понижение бросалось в глаза, хотя обставили его вежливо, «с сохранением материального содержания».
Ивашутин, сменивший его позже в ГРУ, говорил, что «Серова сняли не только из-за Пеньковского. За ним были и другие «прошлые дела», которые могли подорвать авторитет Хрущёва».
В феврале шестьдесят третьего Серова сняли с должности, в марте содрали генеральские звёзды (из генерала армии он стал генерал-майором) и отобрали Золотую Звезду Героя.
А через два года, в шестьдесят пятом, исключили из партии «за нарушение социалистической законности и использование служебного положения в личных целях».
Оставшиеся двадцать пять лет Иван Александрович прожил в тишине и забвении. Лето 1990 года стало для него последним, до восемьдесят пятого дня рождения оставалось всего два месяца. Ни реабилитации, ни партийного билета вернуть ему так и не удалось, а о Золотой Звезде и говорить нечего.
А вот финал этой истории оказался не менее интересным.
В 2012 году внучка Серова, Вера, затеяла ремонт на дедовой даче в Архангельском. Когда рабочие ломали стену гаража, в кирпичной кладке обнаружились два старых чемодана, набитых рукописями, дневниками и блокнотами.
Оказалось, бывший председатель КГБ тайно вёл дневники с тридцать девятого года и после отставки переработал их в мемуары, которые замуровал в стену от бывших коллег. КГБ после его ухода провёл негласный обыск дачи, но действовал так топорно, что даже не вскрыл обшивку стен.
Бриллиантовую корону генерал не сберёг, а тайные записки сохранил. Вот она, судьба чекиста: чужое добро отобрали, а собственные секреты пережили и хозяина, и его контору.