Осенью 1918 года во дворе одесской тюрьмы выстроили очередную партию приговорённых. Среди тех, кого поставили лицом к кирпичной стене, стоял невысокий человек в измятом пиджаке, бывший юрист, доктор права Гейдельбергского университета и один из десяти лучших шахматистов мира.
Шеренга стрелков уже подняла винтовки, когда дежурный вдруг потребовал список приговорённых.
Осип Самойлович Бернштейн родился в Житомире в 1882 году, в зажиточной еврейской семье. Шахматные фигуры мальчик впервые потрогал ещё в гимназии, а по-настоящему увлёкся игрой лишь к девятнадцати годам, когда учился в Ганновере.
И тут случилось то, что случается с людьми, которым на роду написано быть первыми, и за какие-то два года Бернштейн из никому не известного студента-юриста превратился в шахматного мастера.
В 1902 году он выиграл турнир в Берлине, а к 1904-му уже входил в первую десятку игроков планеты (что по тем временам звучало вроде нынешнего «попасть в список Forbes», только с куда меньшими дивидендами).
Молодой композитор Сергей Прокофьев, увидев Бернштейна на Петербургском турнире 1914 года, записал в дневнике:
«Представительный мужчина с красивым, дерзким лицом, бритой головой и колоссальным носом, сверкающими зубами и неугомонно блестящими глазами».
А вот Эдвард Ласкер, впервые столкнувшийся с Бернштейном в Берлине, вспоминал иначе:
«Я обернулся и был поражён. Он был около шести футов трёх дюймов, стройный, как молодое дерево, и очень красивый, с чёрными волосами, высоким лбом и большими сияющими глазами».
Вот и судите, читатель, кому верить. У Прокофьева бритая голова и колоссальный нос, у Ласкера – стройное дерево с сияющими глазами. Видимо, Бернштейн из тех людей, которых каждый запоминает по-своему.
К 1906 году Осип защитил докторскую по праву в Гейдельберге, перебрался в Москву и стал финансовым юристом при крупных банках и промышленниках. Женился на Вильме, обзавёлся двумя сыновьями и состоянием.
Шахматы из дела всей жизни превратились в хобби (но в хобби блестящее, ведь чемпионат Москвы 1911 года он выиграл между заседаниями).
В том же году на турнире в Сан-Себастьяне, куда съехались все сильнейшие игроки мира, Бернштейн вместе с Нимцовичем громко возмутился, что организаторы допустили к участию какого-то безвестного кубинца.
— Помилуйте, за что его сюда пригласили? – кипятился Бернштейн, размахивая турнирной программой. – Молод, ничего толком не выиграл!
Кубинца звали Хосе Рауль Капабланка. В первом же туре он разгромил Бернштейна и получил за эту партию приз за красоту, а потом и вовсе выиграл весь турнир.
Запомните эту историю, она ещё аукнется, только через сорок с лишним лет и в другом полушарии.
А потом пришла революция, и всё, что Бернштейн копил годами, растворилось в одночасье. Банки национализировали, счета конфисковали, бывших юристов при банкирах новая власть считала «классовыми врагами» и ставила к стенке без суда и лишних разговоров.
Эдвард Ласкер в некрологе, напечатанном в журнале Chess Review в 1963 году, описал одесский арест Бернштейна так:
заключение в ЧК в те дни не оставляло надежды, а саму процедуру устроил «один из тех мелких садистов, которые всегда появляются в кильватере революций, когда приговоры приводятся в исполнение каждый день».
Бернштейн с женой и двумя маленькими сыновьями бежал из Москвы через Киев в Одессу, надеясь выбраться за границу. В Одессе их и взяли, обвинили а прислужничестве буржуазии и приговорили к высшей мере без суда и без адвоката.
И вот во дворе уже выстроилась шеренга приговорённых и солдаты подняли винтовки. Уполномоченный ЧК, чином повыше рядового исполнителя, потребовал список, пробежал глазами по фамилиям и остановился.
Любитель шахмат, он узнал имя Осипа Бернштейна, ведь в начале века тот гремел по всей империи. Чекист вытащил Бернштейна из шеренги и спросил, тот ли он знаменитый мастер.
— Он самый, – ответил Бернштейн (хотя, полагаю, голос у него в тот момент был далёк от уверенного).
Чекист не поверил, или сделал вид, что не поверил.
— Докажи, – сказал он. – Сыграем партию. Выиграешь – свободен. Проиграешь или сведёшь вничью – пощады не будет.
Вот и подумайте, читатель, каково это, садиться за доску, зная, что ничья равна пуле?
Бернштейн, к слову, вообще ненавидел ничьи (об этом вспоминали многие), но тут, надо думать, ненависть приобрела совершенно буквальный смысл. Арнольд Денкер, знавший Бернштейна лично, рассказывал потом, что тот описывал партию в мельчайших подробностях и был «абсолютно убедителен», когда говорил, как у него тряслись руки, пока он двигал фигуры.
Партия закончилась быстро. Уполномоченный ЧК оказался любителем, а Бернштейн был мастером мирового класса, и разница между ними была такая же, как между деревенским гармонистом и Рахманиновым.
Мат, и Бернштейн вышел из тюремного двора живым. Вместе с ним, к слову, помиловали и остальных приговорённых из той шеренги (хотя этот факт часто опускают).
Я полагаю, что следующие месяцы Бернштейны провели в состоянии, которое трудно назвать жизнью. Одесса переходила из рук в руки, списки приговорённых печатались в газетах каждый день.
В 1919 году британское правительство отправило в Одессу несколько кораблей для эвакуации тех, кому грозила неминуемая расправа. Семья Бернштейнов поднялась на борт, не зная, куда их повезут; ни Болгария, ни Турция беженцев принимать не хотели.
В конце концов корабль добрался до Сербии, где все четверо сошли на берег больными. В Белграде Бернштейну повезло встретить знакомого чиновника, который помог с документами, и через Вену и Осло (где Осип сумел получить гонорар от одного давнего клиента) семья в 1920 году добралась до Парижа. Денег хватало на месяц.
Тут бы другой человек сломался. А Бернштейн взялся за дело и за несколько лет восстановил юридическую практику, обзавёлся клиентурой и вновь разбогател.
Шахматы он забросил на восемнадцать лет, не до фигур было, когда надо кормить семью.
Зато в 1933 году, вернувшись за доску, сыграл тренировочный матч с действующим чемпионом мира Александром Алехиным и свёл его вничью, по одной победе и две ничьи.
А потом судьба ударила его во второй раз.
Великая депрессия 1929 года уничтожила второе состояние Бернштейна, как революция уничтожила первое. Он поднялся, нашёл работу и заработал опять, а в 1940 году нацисты оккупировали Францию, и третье состояние растаяло, как два предыдущих. Еврею оставаться в оккупированном Париже было равносильно приговору.
Бернштейны бежали в Испанию через Пиренеи, ночью по горным тропам, днём прячась в пещерах, чтобы не попасться немецким патрулям. Вильма перед бегством успела спрятать от немцев несколько картин Марка Шагаля (откуда у юриста Шагаль, это отдельная история, которую я оставлю за скобками).
После двух ночей горного перехода Бернштейн, которому было уже пятьдесят восемь, свалился с сердечным приступом прямо на испанской границе. Пограничники арестовали всю семью и развели по разным тюрьмам, но влиятельные друзья добились освобождения, и Бернштейны осели в Барселоне до конца войны.
В 1945-м они вернулись в Париж, но квартира была разграблена немецкими офицерами. Зато нашёлся старший сын, проведший пять лет в немецком концлагере.
И вот тут начинается самая удивительная часть этой истории.
Бернштейну было за шестьдесят, он пережил тюремный двор, три разорения и два сердечных приступа, а он снова сел за шахматную доску и в 1946 году занял второе место на турнире в Лондоне.
В 1950-м ФИДЕ присвоила ему звание международного гроссмейстера, одному из первых в истории.
А в 1954 году, в возрасте семидесяти двух лет, Бернштейн приехал на турнир в Монтевидео. И тут, вот уж где шутки судьбы, история повторилась, только в виде фарса.
Аргентинский гроссмейстер Мигель Найдорф, увидев семидесятидвухлетнего соперника, хлопнул ладонью по столу и заявил организаторам:
— Этот человек слишком стар, чтобы играть в шахматы!
Организаторы развели руками, а Найдорф, уверенный в победе, уговорил их удвоить первый приз за счёт остальных.
Ничего не напоминает, читатель? В 1911-м Бернштейн говорил то же самое про молодого Капабланку, мол, слишком зелен и ничего не выиграл. Судьба, она ведь с юмором. Бернштейн разгромил Найдорфа за тридцать семь ходов и получил приз за красоту партии. Найдорфу осталось жалеть о собственном хвастовстве.
Последние годы Осип Бернштейн провёл в Сент-Арроман, тихом местечке во французских Пиренеях, подальше от парижской суеты.
Сам он любил пошутить, что за жизнь сколотил три состояния и все три потерял. Ещё в 1956 году его включили в состав сборной Франции на Шахматную олимпиаду в Москву – впервые за почти сорок лет он мог бы вернуться туда, откуда когда-то бежал, но подвело здоровье, и за доску в Москве он так и не сел.
А в 1962-м, в восемьдесят лет, он отправился на очередную Олимпиаду в болгарскую Варну. В дороге его снова настиг сердечный приступ. Тридцатого ноября 1962 года Бернштейна не стало.
Он так и не вернулся в Россию, где однажды выиграл самую важную партию в своей жизни, партию, ставкой в которой были несколько лишних десятилетий на этой земле.