В конце июля 1934 года невысокий, болезненного вида мужчина с впалыми щеками занял лучший коттедж в венском санатории профессора Нордена.
Обслуга знала о нём немного, русский, приехал на лечение по рекомендации самых высокопоставленных кругов, платит щедро.
Старший ассистент клиники доктор Энглер знал о госте куда больше. Заведующий промышленным отделом ЦК ВКП(б), заместитель председателя Комиссии партийного контроля, человек из ближайшего окружения Сталина.
И ещё Энглер знал, что на третью неделю пребывания этого тихого пациента нужно будет поставить на ночное дежурство одну определённую медсестру.
Николай Иванович Ежов к тому лету переживал свой звёздный час. На XVII съезде (его потом назовут «съездом победителей», хотя большинство делегатов скоро окажется перед дулами чекистских наганов), проходившем в январе – феврале 1934 года, маленького партийца с двумя классами начальной школы ввели в ЦК и Оргбюро, усадили в кресло замглавы партийного контроля.
Рост у него составлял сто пятьдесят один сантиметр, но амбиции не помещались и в двух метрах. Сталин благоволил ему, ласково называл «Ежевичкой» и приберегал для серьёзной охоты на партийную оппозицию.
Вот и подумайте, читатель: человеку доверили кадровую чистку в масштабах огромной страны, а он сам ходил больной.
Современники вспоминали желтоватую кожу, тощую фигурку и оттопыренные уши. Биограф Ежова Алексей Полянский оставил ёмкую характеристику: при карликовом росте и субтильном телосложении нарком вряд ли мог причинить кому-то физическую боль кулаком, но это не мешало ему бить арестованных на допросах.
За такое телосложение к нему потом прилепится прозвище «кровавый карлик». Сталин, надо отдать ему должное, выдвиженцев берёг, пока те были полезны. По его настоянию Политбюро отсыпало Ежову щедрую сумму на заграничное лечение, и тот покатил через Чехословакию в Вену, к знаменитому профессору Нордену.
Норден слыл фигурой европейского калибра: немец родом из Франкфурта, он по неясным причинам осел в Австрии и владел целой сетью санаториев. Пациенты съезжались со всего мира, и среди них хватало кремлёвских чинов.
На водах у Нордена побывали Гамарник, Якир, Чубарь, кремлёвский медик Металиков. Теперь в лучший коттедж заселился и товарищ Ежов.
Тут-то и началось.
Через пять лет, 26 апреля 1939 года, уже в наручниках и перед следователями, Ежов расскажет, как на третьей неделе «вступил в интимную связь с медицинской сестрой, имени которой не помню». Имени он скорее всего и не знал, потому что в шпионских капканах настоящих имён не называют. Первая ночь прошла без неприятностей, и Николай Иванович, видимо, решил, что европейская медицина приятнее советской по всем параметрам.
Вторая ночь закончилась иначе: дверь палаты распахнулась, на пороге стоял доктор Энглер. Медсестра с криком кинулась прочь, а Энглер заговорил на ломаном русском, громко и зло.
— Это вам не дом терпимости! – кричал он, расхаживая по комнате. – Здесь лечатся учёные всего мира, а вы устраиваете такое безобразие!
Он пригрозил выпиской, полицией и австрийской прессой. Признаюсь, читатель, я бы на месте Ежова, наверное, тоже растерялся, но вряд ли поступил бы так, как поступил он. Николай Иванович вытащил из кармана бумажник и протянул доктору деньги. Энглер вспылил пуще прежнего и вышел, хлопнув дверью.
Уж вы мне поверьте, когда человек с возмущением отвергает деньги, он либо кристально честен, либо целит на нечто куда более ценное. Энглер целил на второе.
Наутро Ежов сам пришёл к доктору мириться (в протоколе стоит словечко «подкатился», и менять его нет причин). Он извинялся за всё подряд, просил уладить дело полюбовно.
Энглер усмехнулся и произнёс: «Либо вы будете сотрудничать с немцами, либо мы вас дискредитируем в печати».
Энглер добавил, что ему превосходно известно, какой пост этот русский занимает на родине.
Ежов попросил пару дней на раздумья, но Энглер терпел недолго. Через двое суток он подошёл снова, спросил, есть ли решение, и, выслушав очередную попытку договориться по-хорошему, поставил точку: если к вечеру не будет согласия, жалоба уйдёт президенту полиции, а завтра австрийские газеты напечатают историю о том, как советский чиновник развлекался с медперсоналом да ещё пытался подкупить служащих санатория.
Капкан захлопнулся.
«Я понял, что медсестра была подставлена ко мне по заранее обдуманному плану», — скажет Ежов на допросе. Разумеется, понял он это слишком поздно. Классическая «медовая ловушка», которой шпионские ведомства пользовались со времён библейской Далилы. Подставная красавица, «случайный» свидетель, компромат и шантаж.
Следователь, допрашивавший Ежова в 1939-м, тоже удивлялся, мол, разве можно завербовать высокопоставленного партийца одной только угрозой газетного скандала?
Ежов ответил, что огласка похождений в венском санатории разрушила бы его стремительную карьеру и «привела бы к разоблачению моего бытового разложения» (формулировка протокольная, но суть понятно, что тогда уже за Ежовым тянулся хвост из пьянок и амурных приключений, о которых в ЦК предпочитали не знать); и ещё он добавил: «Я уже был связан с польской разведкой, так что терять мне было нечего».
Вот и судите сами, читатель. Человек, который через два года возглавит НКВД и развернёт машину Большого террора, обрёкшего на «высшую меру» более шестисот восьмидесяти тысяч «шпионов», к лету тридцать четвёртого года, по собственному признанию, уже работал на поляков.
Одним хозяином больше, одним меньше, какая, в сущности, разница.
Ежов поставил подпись под обязательством о сотрудничестве с германской военной разведкой. Псевдонима ему не дали (и то, зачем, все свои). Энглер открыл карты. Он, оказывается, являлся кадровым офицером рейхсвера и собирался руководить связью лично.
Первое его поручение выглядело мирно, устроить себе приглашение на работу в Москву. Кремлёвская медицина уже пару лет обсуждала идею санатория по норденовскому образцу, и Энглер метил на должность главврача.
Ежов пообещал помочь. По возвращении он переговорил с начальником кремлёвских врачей Металиковым, но Совнарком идею зарубил, а Политбюро нашло компромисс, послав к Нордену на стажировку группу советских докторов. Так, между прочим, появился на свет санаторий «Барвиха».
Энглер до Москвы не добрался, зато добрался один из стажёров. Врач Лечсанупра по фамилии Тайц в начале тридцать пятого года заявился к Ежову домой, якобы для планового осмотра, и аккуратно напомнил об австрийском инциденте.
Ежов отмахнулся, мол, легкомыслие, с кем не бывает, а потом в лоб спросил: «Что велел передать Энглер?» Тайц не стал ходить вокруг да около и ответил прямо, что ему поручено поддерживать шпионскую связь и переправлять собранные сведения через сотрудника германского посольства, которого он обслуживал в качестве лечащего врача.
Дальше пошла большая игра.
В кабинете Ежова при Комиссии партконтроля хранились материалы военной группы КПК — данные о состоянии вооружений и боеготовности Красной Армии, засекреченные настолько, что рассылались лишь в два адреса: Комитет Обороны и лично Ежову.
Николай Иванович носил эти бумаги домой, а когда приходил Тайц «на осмотр», выкладывал их на стол. Тайц фотографировал и возвращал. Снимки уплывали через посольство в Берлин: артиллерия и авиация, танковый парк и снабжение, боеготовность нескольких военных округов, качество брони и проблемы с переводом танковых моторов на дизель. Я полагаю, что если хотя бы десятая часть этих показаний соответствовала действительности, урон обороноспособности страны получился катастрофический.
Маховик раскручивался. В тридцать шестом Норден приехал в Москву «консультировать» высокие чины, устроил Ежову ещё одну поездку в Австрию, а оттуда в итальянский Мерано, где ждал генерал Гаммерштейн от рейхсверовских кругов. Шпионаж перерастал в заговор. Осенью того же года Ежов получил портфель наркома внутренних дел, и началась «ежовщина», которая перемолола более полутора миллионов человек.
Среди уничтоженных оказались десятки тысяч «агентов германской и польской разведок», приговоры которым выносились в стенах ведомства, руководитель которого, если верить протоколу, сам дал подписку немецкому рейхсверу после ночи с подставной медсестрой.
А вот последний акт этой истории.
На суде 3 февраля 1940 года Ежов от большинства обвинений отрёкся.
«На предварительном следствии мне не верили и применили сильнейшие избиения», — говорил он Военной коллегии. О Тайце сказал: «Я дал на него показания потому, что его давно не стало и проверить ничего нельзя». Тайцу дали «вышку» ещё в тридцать седьмом. Энглер остался где-то в Вене. Медсестра испарилась без имени. Ни одного живого свидетеля.
Последнее, что произнёс Ежов в зале суда: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах».
Четвёртого февраля (по другим данным шестого) приговор привели в исполнение. А при обыске кремлёвской квартиры ликвидированного наркома обнаружили три пистолета, шесть пустых бутылок из под водки, распиханных по книжным шкафам, и пакет с бланком Секретариата НКВД. Внутри ящика стола лежали четыре сплющенные после выстрела пули, завёрнутые в бумажки с карандашными надписями: «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов» , причём в обёртке с надписью «Смирнов» было сразу две.
Вот она, судьба-то, какова: кто кого вербовал, кто кому врал, кто по чьему приказу подставлял медсестёр и фотографировал секретные карты на кремлёвской квартире, разобраться в этом уже некому. Никого из них давно нет. Остался только протокол допроса и четыре пули в пакете.
