Соседи по Хиллтроп-Крисчент знали доктора Криппена как человека безобидного и даже трогательного. Он был маленького роста, с пышными усами, ходил в очках с золотой оправой, а вид имел вежливого и немного виноватого человека.
Жена командовала им так, что прислуга отворачивалась от неловкости. Коллеги из гомеопатической конторы Мюньона жалели его, а секретарша Этель тихо в него влюбилась.
Никто из них не мог бы вообразить, что этот покладистый человек способен купить яд, совершить немыслимое и спрятать улики в погребе собственного дома.
Хоули Харви Криппен родился в 1862 году в городке Колдуотер, штат Мичиган, окончил гомеопатический колледж в Кливленде, а овдовев после внезапной смерти первой жены от инсульта, перебрался в Нью-Йорк, где в 1892 году женился на девятнадцатилетней Коринне Тёрнер.
Настоящее имя невесты было Кунигунда Маккамоцки (отец поляк, мать немка), и характер у неё оказался под стать фамилии. Кунигунда мечтала о карьере оперной певицы, взяла себе сценический псевдоним Бель Элмор и потащила тихого мужа через океан.
В 1900 году супруги осели в Лондоне, где Криппен устроился торговать гомеопатическими пилюлями, а Бель Элмор попыталась покорить лондонские мюзик-холлы.
Покорить не вышло (таланта не хватило, да и голос, по отзывам знакомых, был средненький), зато Кора обзавелась подругами из артистической среды и заняла должность казначея Гильдии дам мюзик-холла.
Вот и представьте, читатель, эту семейку.
Жена рвалась на сцену, тратила деньги мужа на туалеты и меха, водила в дом любовников и не считала нужным это скрывать.
В 1906 году Криппен застал Кору в постели с одним из квартирантов (дом был большой, и комнаты сдавали, чтобы сводить концы с концами). Муж промолчал. Сам работодатель Криппена, доктор Мюньон, отзывался о нём так:
«Кроткий как котёнок».
Но даже у котят, бывает, отрастают когти.
В 1900 году в Институте для глухих, где Криппен одно время подрабатывал, появилась новая машинистка. Звали её Этель Ле Нев, ей было семнадцать, она приехала из тихого Дисса в Норфолке и совсем не походила на Кору.
Спокойная и внимательная, она обращалась с доктором уважительно. Криппен, отвыкший от человеческого тепла, влюбился.
К 1908 году они уже были любовниками, и Этель забеременела, но ребёнка потеряла. Кора, само собой, обо всём узнала (подруги из Гильдии следили за мужем с тем же пылом, с каким сама Кора следила за модой), и в декабре 1909 года заявила, что снимает все деньги с их общего банковского счёта.
Для Криппена это был конец. В середине января 1910 года он заказал в аптеке Льюиса и Бэрроуза на Нью-Оксфорд-стрит пять гранов специального средства, и расписался в книге ядов. Аптекарь потом вспоминал, что за двадцать лет работы подобного количества у него ещё никто не просил.
Тридцать первого января в доме номер 39 по Хиллтроп-Крисчент состоялся ужин. Пришли друзья Коры, пантомимист Пол Мартинетти с женой Кларой. Вечер прошёл мирно, если не считать одного эпизода
— Где у вас уборная? – спросил Мартинетти, приподнявшись из-за стола.
Криппен замешкался, и Кора при гостях, отчитала его так, что Клара опустила глаза в тарелку. Мартинетти ушли в половине второго ночи. Больше Кору Криппен никто не видел.
А вот дальше, читатель, начинается детектив.
Второго февраля в Гильдию пришли два письма. Кора якобы сообщала, что вынуждена уехать в Калифорнию к больным родственникам. Подруги почерку не поверили, но промолчали.
А к концу февраля в доме на Хиллтроп-Крисчент поселилась Этель Ле Нев, и на шее у неё красовалась бриллиантовая брошь Коры. Двадцатого февраля пара появилась на благотворительном балу в зале «Критерион» (и это при живой, заметьте, жене доктора, которая будто бы лечилась в Америке).
Подруги забили тревогу. Лил Хоуторн, Джон Нэш и силачка Кейт Уильямс, выступавшая под псевдонимом Вулкана (вот уж кого трудно было не послушать), отправились в Скотленд-Ярд. Дело досталось главному инспектору Уолтеру Дью, человеку тёртому: в молодости он работал по делу Джека-Потрошителя, правда безрезультатно, и с тех пор, по собственному признанию, «научился, что лучше перестраховаться».
Восьмого июля 1910 года Дью постучал в дверь дома 39. Криппен встретил его приветливо, провёл по комнатам, охотно отвечал на вопросы и рассказал новую версию, будто жена бросила его и сбежала с любовником-американцем, а он постеснялся признаться знакомым.
Инспектор ушёл почти удовлетворённый, но одиннадцатого июля вернулся уточнить пару деталей, а дом оказался пуст. Доктор и его секретарша исчезли.
Тут Дью забеспокоился по-настоящему и приказал перевернуть дом.
В подвале, под кирпичным полом, нашли нечто, заставившее побледнеть полицейских: то, что осталось от человека, завёрнутое в мужскую пижамную куртку.
Опознать находку по внешним признакам было невозможно, но на куртке сохранилась этикетка фирмы «Джонс Бразерс». Представитель фирмы подтвердил на суде, что модель поступила в продажу после 1908 года, то есть когда Криппены уже жили в этом доме. Низ пижамы, между прочим, нашли в спальне доктора.
К этому моменту Криппен и Этель были уже далеко.
Девятого июля доктор сбрил усы (без которых выглядел совершенно неузнаваемо), снял очки, хотя без них был почти слеп, и рванул с Этель через Харвич в Голландию, оттуда в Брюссель, а потом в Антверпен.
Этель обрезала волосы, натянула мужскую одежду, и двадцатого июля «мистер Робинсон с шестнадцатилетним сыном» поднялись на борт парохода «Монтроз», державшего курс на Квебек. Штаны на Этель тут же лопнули по шву (фигуру не спрячешь), и пришлось скреплять их булавкой.
Мне трудно сказать, на что рассчитывал доктор. На одиннадцать суток плавания вторым классом, в тесноте, бок о бок с другими пассажирами, где каждый косой взгляд на «мальчика» мог стать роковым?
Криппен не знал одной вещи. «Монтроз» был оснащён аппаратом Маркони, беспроводным телеграфом, который в 1910 году ставили далеко не на все суда и который казался скорее диковинной игрушкой для богатых пассажиров.
Капитану Генри Кендаллу, тридцатишестилетнему морскому волку, который в юности работал с самим Маркони, аппарат этот пригодился.
Кендалл обратил внимание на «отца и сына», которые гуляли по палубе за руку, как влюблённая парочка.
«Мальчик» говорил тонким голосом, а фигура его была вовсе не мальчишеской. Двадцать четвёртого июля, когда «Монтроз» ещё находился посреди Атлантики, капитан продиктовал телеграфисту Лоуренсу Хьюзу сообщение:
«Имею серьёзные подозрения, что Криппен, разыскиваемый лондонской полицией, и сообщница находятся среди пассажиров. Усы сбриты. Отращивает бороду. Сообщница одета мальчиком. Голос, манеры и телосложение несомненно женские».
Это была первая в мире беспроводная телеграмма, приведшая к аресту преступника.
В Лондоне забегали. Инспектор Дью сел на быстроходный «Лаурентик» и обогнал тихоходный «Монтроз» на двое суток. Тридцать первого июля, когда пароход входил в устье реки Святого Лаврентия, на борт поднялся человек в форме лоцмана.
Криппен стоял у перил и любовался рекой. Рядом оказался корабельный врач, и доктор спросил его с тревогой, которую уже не мог скрыть:
— Три лоцмана? Разве это не необычно?
Лоцман подошёл, снял фуражку и сказал:
— Доброе утро, доктор Криппен. Вы меня знаете? Я главный инспектор Дью из Скотленд-Ярда.
Криппен помолчал секунду, потом выдохнул:
— Слава Богу, всё кончено. Ожидание было невыносимым.
И протянул руки для наручников.
Как позднее написал Дью в мемуарах, «я никогда в жизни не испытывал такого чувства триумфа». Газеты на обоих берегах Атлантики вышли с аршинными заголовками, четыре тысячи человек подали заявки на места в зале Олд-Бейли, а Джордж Оруэлл заметил потом, что «ни один романист не осмелился бы такое выдумать».
Суд продолжался с восемнадцатого по двадцать второе октября 1910 года. Молодой патолог Бернард Спилсбери (для него это был дебют, и какой!) показал присяжным под микроскопом фрагмент кожи с хирургическим шрамом, совпадавшим с записями о гинекологической операции Коры.
Криппен держался хладнокровно и на протяжении всего процесса ни разу не назвал жену по имени, говоря только «эта женщина».
Присяжные совещались двадцать семь минут.
Этель судили отдельно и оправдали. Двадцать третьего ноября 1910 года в тюрьме Пентонвилль приговор был приведён в исполнение. Джон Эллис, проведший с Криппеном последние часы, потом вспоминал:
«Криппен показался мне самым приятным человеком».
Накануне доктор написал Этель:
«Перед лицом Бога я верю, что факты ещё будут найдены и докажут мою невиновность».
В своей последней воле он хотел оставить её фотографию и письма. Просьбу исполнили.
Почти сто лет спустя слова Криппена неожиданно сбылись. В 2007 году профессор Дэвид Форан из Мичиганского государственного университета исследовал сохранившийся препарат ткани из подвала и объявил, что найденное в подвале принадлежало мужчине и не имело отношения к Коре. Споры не утихают по сей день, а Кора так и не нашлась.
Капитан Кендалл получил за поимку Криппена награду в двести пятьдесят фунтов, но чек не обналичил, а вставил в рамку.
Через четыре года, 29 мая 1914-го, он вёл по той же реке Святого Лаврентия пассажирский лайнер «Эмпресс оф Айрленд», когда в борт врезалось норвежское угольное судно.
На дно ушли тысяча двенадцать пассажиров и членов экипажа. Кендалл выжил, но до конца дней, проходя мимо мыса Фатер, вспоминал, как именно здесь, у этих берегов, он арестовал тихого доктора из Мичигана.