Тема репрессий в Красной Армии давно превратилась в поле ожесточённых споров. Для одних именно «чистки» конца 1930-х стали главной причиной катастрофы 1941 года.
Для других — наоборот, необходимым «оздоровлением» армии перед большой войной. На деле реальная картина куда сложнее и плохо укладывается в удобные политические схемы.
Красная Армия подошла к войне с целым набором системных проблем, часть которых возникла задолго до 1937 года.
Репрессии действительно нанесли армии тяжёлый удар (в том числе моральный) — особенно по высшему командному составу, — но ими одними объяснить поражения лета 1941-го невозможно.
Попробуем разобраться, где здесь мифы, а где — реальность.
Существует распространённое представление, будто Красная Армия середины 1930-х годов представляла собой почти идеально развивающийся военный механизм (якобы даже обгонявший вермахт в плане военной мысли!), который был разрушен исключительно репрессиями. Однако документы и материалы учений показывают совершенно иную картину.
Да, армия быстро росла, перевооружалась и осваивала современные виды техники. В СССР активно создавались танковые войска, развивалась авиация, появлялись новые артиллерийские системы.
Но стартовые условия были крайне тяжёлыми. Страна оставалась бедной, а армия испытывала хронический дефицит буквально всего — от казарм до сапог.
Во многих гарнизонах командиры жили в полуразрушенных зданиях, а рядовой состав размещался в землянках.
Красноармейцев и командиров регулярно отправляли помогать сельскому хозяйству или промышленности, отвлекая от полноценной боевой подготовки. Даже снабжение продовольствием зачастую оставляло желать лучшего.
Добавим к этому ещё и территориально-милиционную систему комплектования, позволявшую экономить средства, но не обеспечивавшую полноценной подготовки бойца.
Отдельной проблемой был уровень образования. Красная Армия стремительно насыщалась сложной техникой, но значительная часть личного состава с трудом умела читать и писать.
Людям приходилось осваивать радиостанции, танки, артиллерию и пулемёты практически с нуля (много времени отнимали и политзанятия). Более того, часть призывников из национальных окраин СССР плохо знала русский язык, что дополнительно осложняло обучение.
Даже лучшие военные округа страны регулярно демонстрировали серьёзные проблемы на учениях. Особенно показательны манёвры Белорусского военного округа — одного из наиболее подготовленных в РККА.
Во время одной из учебных атак танки Т-28, наткнувшись на необнаруженные заграждения, попытались обойти препятствие, увязли в грязи и фактически потеряли боеспособность.
Лёгкие Т-26, не рискнув двигаться через подготовленные проходы, попытались форсировать реку в непросмотренном месте и тоже застряли.
Поддерживавшая их пехота сбилась в плотную массу и, согласно оценке аналитиков, была бы полностью уничтожена пулемётным огнём.
Причём подобные эпизоды не являлись исключением. Разведка работала слабо, взаимодействие между родами войск часто срывалось, а координация с авиацией оставалась хронической проблемой.
На тех же учениях обороняющееся подразделение однажды оказалось «уничтожено» ещё до начала условного боя — из-за отсутствия нормальной разведки.
Не лучшим образом обстояло дело и со стрельбами. В 1936 году Белорусский округ фактически провалил огневую подготовку, а в ряде других округов ситуация была ещё хуже.
Иными словами, Красная армия действительно быстро развивалась, но к концу 1930-х она всё ещё находилась в болезненном процессе становления. Репрессии ударили по армии, уже испытывавшей серьёзные трудности (в том числе стараниями части репрессированных командиров).
Это, пожалуй, самая известная цифра, связанная с репрессиями в армии. Однако она требует серьёзного уточнения.
Число «40 тысяч» появилось в результате суммирования всех уволенных из армии и флота в 1937–1938 годах. Но увольнение вовсе не означало автоматический арест и тем более расстрел.
Людей могли отправить в отставку по возрасту, болезни, за пьянство, уголовные преступления или служебные проступки.
Определить точное число пострадавших именно по политическим причинам крайне сложно. Архивные данные противоречивы, статистика неполна, а многие случаи вообще трудно классифицировать. Некоторые командиры сначала увольнялись, затем возвращались в строй. Другие арестовывались уже после увольнения.
Кроме того, часть репрессированных позднее была реабилитирована и вновь допущена к службе. Самый известный пример — К. К. Рокоссовский, но он был далеко не единственным.
Начальник штаба Г. К. Жукова на Халхин-Голе А. М. Кущев был арестован как «японский шпион», однако впоследствии освобождён (в 1943 году) и в 1945 году уже участвовал в штурме Берлина.
Ещё один пример — будущий генерал армии и Герой Советского Союза А. В. Горбатов, был освобождён из лагеря уже буквально накануне начала Великой Отечественной.
По оценке историка О. Ф. Сувенирова, по политическим мотивам в 1937–1939 годах уволили около 33 тысяч командиров. Но даже эта цифра не означает, что все они были расстреляны. И даже арестованы. Именно арестовано было менее 10 тысяч представителей комсостава. Ряд авторов называют меньшие цифры, другие настаивают на том, что данные неполны.
Но казалось бы, на фоне общей численности комсостава (более 400 тысяч человек к 1941 году) — менее 5%. Учитывая восстановленных позднее — процентное соотношение ещё меньше. Однако дьявол в деталях.
Если на уровне младшего и среднего командного состава ситуация могла компенсироваться ускоренными выпусками училищ (в известной степени, хотя подготовка страдала, но это вообще было неизбежно и репрессии здесь особой роли не играли), то удар по высшему командованию оказался действительно тяжёлым.
Среди высшего комсостава РККА репрессии приняли катастрофический характер. Были уничтожены или умерли под следствием три из пяти маршалов Советского Союза, подавляющее большинство командармов, значительная часть комкоров и комдивов.
Немногочисленный высший комсостав и принял на себя основной удар, потеряв 65,6% командиров. Причём в случае с командармами и комкорами получавшие повышение вскоре также попадали под репрессии.
Причём проблема заключалась не только в количестве. Командующего армией или фронтом невозможно быстро подготовить. Опыт стратегического управления войсками нарабатывается годами.
Именно поэтому в 1941 году многие талантливые командиры оказались вынуждены занимать должности, к которым ещё не успели полностью подготовиться.
Одни смогли быстро адаптироваться и научиться воевать в условиях современной войны. Другие не справились с нагрузкой. Отсюда и постоянное стремление Ставки контролировать операции буквально в ручном режиме.
Существует и противоположная крайность — утверждение, будто репрессии практически не сказались на состоянии Красной Армии или даже усилили её.
Аргументируют это обычно тем, что проблем хватало и без того, а доля арестованных относительно общей численности армии (и даже командиров) была невелика.
Формально это действительно так. Но подобная арифметика плохо отражает реальность.
Подготовить младшего лейтенанта и подготовить командующего фронтом — совершенно разные задачи. Высший командный состав армии (проблемный, конечно, но другого не было) был буквально выкошен.
Причём репрессии совпали по времени с резким расширением вооружённых сил. Новые дивизии, корпуса и армии требовали огромного количества командиров, а кадровый резерв и без того был ограничен.
А как мы помним, у Германии не было ни Гражданской войны, ни эмиграции. Их военные кадры в целом сохранились. И уровень подготовки в целом был выше, как и уровень грамотности.
Получался своеобразный «тришкин кафтан»: армия росла быстрее, чем успевала обучать командиров, а репрессии дополнительно разрушали уже существующую систему управления.
И ещё один момент. Практически все известные репрессированные командиры являлись популярными в той или иной степени «героями Гражданской войны» (Тухачевский, Блюхер, Уборевич, Федько, Ковтюх, Кутяков, Якир, Примаков, Дыбенко, Шорин, Каширин — множество их, разного калибра), их славили в печати долгие годы. У них имелись свои последователи и выдвиженцы.
И тут вчерашние «командармы и начдивы Гражданской войны» внезапно превратились в «военно-фашистских заговорщиков и предателей, шпионов японо-польской разведки».
Представляете, что чувствовали их боевые товарищи и (пусть бывшие) подчинённые (также уже ставшие командирами рангами пониже)? А как это вообще отразилось на атмосфере в армии?
Доносительство, нерешительность и стремление переложить ответственность друг на друга.
Однако и здесь нельзя сводить всё исключительно к 1937 году. Многие проблемы Красной армии имели куда более глубокие корни.
Слабая промышленная база, нехватка современных средств связи, дефицит тягачей для артиллерии, проблемы с производством боеприпасов, плохая подготовка разведки, низкий уровень технической грамотности — всё это никуда бы не исчезло даже без репрессий.
Более того, с ними краха также не наступило: уровень боевой подготовки не рухнул в пропасть, а местами даже вырос (другой вопрос, насколько вообще можно говорить о боеспособности армии, пока она не приняла участие в современной войне).
Всё же часть высшего комсостава РККА до 1937 года также не отвечала современным вызовам, а другая часть подозревалась в нелояльности.
Есть у нас и примеры разгрома стран, где никаких репрессий в армии не было, той же Франции в 1940-м.
Советское руководство в значительной степени исходило из устаревших представлений о будущей войне. Это характерно и для «до 1937-го» и для «после».
Многие в Генштабе и после 1937-го продолжали считать, что крупный конфликт не может начаться внезапно и обязательно будет сопровождаться длительным политическим кризисом и дипломатическими переговорами.
Предвоенные репрессии действительно (на мой взгляд) стали определённым ударом по Красной Армии — прежде всего по её высшему командному звену.
Они усилили кадровый кризис, нарушили преемственность управления, создали тяжёлый морально-психологический климат и ускорили продвижение командиров, не всегда готовых к своим новым должностям.
Но одновременно неверно представлять, будто до 1937 года армия была идеально подготовленной машиной, способной без проблем остановить вермахт. Красная Армия конца 1930-х годов находилась в состоянии болезненного роста и модернизации.
Нельзя всех репрессированных командиров огульно записывать в «предатели и пьяницы», но нельзя из них делать и каких-то «гениев войны». С которыми в 1941-м непременно дошли бы до Берлина.
Я бы сказал, что РККА 1937-го действительно нуждалась в перетряхивании, в избавлении от части разложившихся самодовольных «командармов времён Гражданской».
Но, может, стоило обойтись большим числом понижений в должностях, меньшим количеством арестов и расстрелов?
