В августе 1991 года в Сеуле к микрофону вышла пожилая кореянка. Руки дрожали, голос срывался, но она договорила до конца. Сорок шесть лет она носила это в себе, молчала, как молчали тысячи таких же.
«Я была одной из тех женщин», — произнесла Ким Хак Сун, и в зале стало тихо. С этой минуты об истории, про которую в Токио старательно старались молчать, скрывать стало уже невозможно.
Что же такое были эти «станции утешения», о которых она заговорила первой?
Слово, надо признать, подобрали с ловкостью. За вывеской «станция утешения» прятались фронтовые публичные дома, куда японская армия сгоняла женщин с захваченных земель и держала их на положении рабынь (никакого «найма по доброй воле», как уверяли потом, тут и близко не было). Утешение, ничего не скажешь.
Придумали эту систему люди в погонах, и заботило их что угодно, только не женские судьбы.
В 1932 году к Ясудзи Окамуре, штабному офицеру японской армии в оккупированном Китае, попало больше двух сотен донесений о бесчинствах, что его солдаты творили над местными женщинами. Насилие грозило обернуться партизанщиной в тылу да дурными болезнями в строю, и Окамура нашёл, как ему казалось, изящное решение (о самих женщинах при этом никто и не думал).
Он предложил начальству завести при армии особые заведения с подневольными женщинами. Идею наверху одобрили, и в том же году в Шанхае открылась первая «станция». Поначалу туда зазывали японок-добровольцев из префектуры Нагасаки, да только желающих находилось до обидного мало.
Тут-то, читатель, и начинается самое тёмное. Раз добровольцев не хватало, женщин стали добывать иначе. Вербовщики ехали в бедные корейские и китайские деревни и сулили девушкам работу на фабрике или в госпитале. Звучало это так:
— На фабрике в городе хорошо платят, через год вернётся с деньгами, — уговаривал вербовщик, раскладывая перед родителями ассигнации.
Отец отводил глаза, мать прижимала дочь к себе.
— А кормить-то будут? Она у нас тихая…
— Будут как родную. Собирайте.
Случалось, дочь отдавали от полной безысходности, кого-то уводили обманом, а упрямых вербовщики попросту похищали. В тесном вагоне такие же обманутые жались друг к дружке, и одна, постарше, поняла всё раньше других.
— Куда нас везут? Это же не на фабрику…
— Молчи, — шептала ей соседка, косясь на охранника. — Молчи, хуже будет.
На станциях женщин ждал барак за колючей проволокой и расписанный по минутам ад.
Признаюсь, я не возьмусь пересказывать всё, что творилось за той проволокой, ведь Дзен такого и не пропустит, да и ни к чему. Скажу лишь о масштабе, который не укладывается в голове.
Историки спорят о цифрах до сих пор и называют то пятьдесят тысяч, то все двести, а то и триста тысяч женщин. Одних только военно-полевых борделей по империи насчитали около четырёхсот, и стояли они в Северном и Центральном Китае, в Юго-Восточной Азии и на тихоокеанских островах. Десяток таких «станций» работал и на Сахалине (тогда ещё японском). Большинство узниц были кореянками, а рядом с ними оказались китаянки, тайваньки и филиппинки.
Свидетельство одной из узниц, кореянки Пак Ён Сим, сохранилось почти дословно. Девочкой её продали в швейную мастерскую, а в 1938 году забрали по японской «реквизиции девушек» и под конвоем повезли через всю страну в китайский Нанкин. Там, в трёхэтажном доме за колючей проволокой, и началась, по её собственным горьким словам, «позорная жизнь».
О первом дне в том доме она до конца жизни не могла вспоминать без содрогания. Пак Ён Сим прошла Нанкин, Шанхай и Бирму, чудом уцелела и вернулась домой калекой.
А теперь, читатель, о том, что ближе нам.
В августе 1945 года, когда Красная армия стремительно занимала Маньчжурию, Корею и Южный Сахалин, вся эта чудовищная система рассыпалась вместе с японской военной машиной. Да только беда узниц на том не кончилась. Отступая ещё с 1943 года, японцы заметали следы.
Историк Сергей Курбанов в «Истории Кореи» пишет об этом: армия, пряча свои преступления от глаз союзников, во многих случаях избавлялась и от самих женщин, чтобы те ничего не рассказали. Оттого выживших и осталось совсем мало, и к девяностым годам в Южной Корее их набралось около двухсот, да в Северной немногим больше того.
А на Сахалине осела другая корейская беда. К сорок пятому на южной половине острова жили десятки тысяч корейцев, свезённых сюда японцами на тяжёлые работы. Когда остров стал советским, о них словно забыли. Договор о репатриации между СССР и США касался японцев, а корейцы под него не попадали.
Так и застряли они на чужом острове на долгие десятилетия, а вопрос с советским гражданством решался для них туго: лишь с 1979 года рождённые на острове дети стали получать его без препон. Массовое возвращение на родину началось только в двухтысячных, когда возвращаться, по правде, было уже почти некому.
Но вернёмся к тем, кто пережил «станции» и сумел добраться домой. Казалось бы, их должны были встретить как мучениц. А встречали молчанием да косыми взглядами. В патриархальной Корее на бывшую «утешительницу» смотрели как на обесчещенную, будто она сама была виновата в том, что с ней сотворили (вот уж где подлинный позор, только не её). И женщины молчали, молчали десятилетиями, тая прошлое даже от мужей и детей.
Вернувшаяся домой девушка на расспросы родных только отводила глаза.
— Где же ты была все эти годы? — мать всё держала её за руки.
— Далеко, на фабрике. Не спрашивай, мама.
И мать не спрашивала, чуя недоброе.
Так тянулось почти полвека, покуда не нашлась та, что решилась заговорить. Ким Хак Сун было уже шестьдесят шесть, и терять ей было нечего. В августе 1991-го она вышла к журналистам и рассказала всё без утайки. После неё заговорили и другие. С января 1992 года кореянки и их заступники стали каждую среду собираться у японского посольства в Сеуле, и эти «митинги по средам» идут до сих пор, пережив многих своих участниц.
Япония заметалась, и в 1993 году генеральный секретарь кабинета Ёхэй Коно сделал то, чего от Токио ждали полвека (хоть и сквозь зубы). В официальном заявлении он признал, что военные были причастны к станциям, а женщин «вербовали во многих случаях против их воли, уговорами или принуждением».
Казалось, лёд тронулся. Но уже в 2007-м премьер Синдзо Абэ дал задний ход и заявил, что доказательств принуждения нет. А чтобы вывернуться покрасивее, пустился в словесную эквилибристику: «Принуждение в широком смысле было, однако принуждения в узком смысле не было».
Вот так, читатель, в широком было, а в узком — звиняйте. Мир такой казуистики не оценил, и уже через несколько месяцев палата представителей США приняла резолюцию с требованием к Японии честно повиниться.
А спор тот не утих и по сей день. Напротив японского посольства в Сеуле с декабря 2011 года сидит невысокая бронзовая девочка в корейском платье-ханбоке.
Она сидит босиком, сложив руки на коленях, и смотрит прямо на окна посольства. Рядом стоит пустой стул для тех, кто не дожил. Токио который год требует памятник убрать, а девочка всё сидит и смотрит. И тех, кто мог бы опуститься на соседний стул, с каждым годом становится всё меньше.
