ПОЖИЗНЕННОЕ В 19 ЛЕТ. Она всего лишь хотела быть королевой выпускного бала. Ради денег на платье и макияж совершила непоправимое
Их было трое. Элиана Вестергор, Каспар Райн и Томас Брандт. В выпускном классе гимназии небольшого городка Зонненфельд их называли «триада», но скорее по инерции, чем из-за какой-то особой сплоченности. Элиана была центром притяжения — с бледным, словно выточенным из слоновой кости лицом, тяжелой копной пепельных волос и взглядом, который учителя на педсоветах характеризовали как «преждевременно уставший». Каспар был ее тенью, долговязым юношей с вечно краснеющими кончиками ушей, который мог починить любой радиоприемник, но не мог связать двух слов в присутствии Элианы. Томас же был тихим, но опасным в своей тишине — он редко говорил, но когда делал что-то, делал это с пугающей механической точностью, словно сверяясь с невидимой инструкцией.
Никто из них не был злодеем в классическом понимании. Они были детьми окраин Зонненфельда, района, где заводские трубы закрывали небо плотнее, чем тучи, а единственным развлечением был скрип качелей на заброшенном пустыре. До выпускного бала оставалось четыре месяца, и город уже начал наполняться тем особенным нервным ожиданием, когда каждая девушка мечтает о платье, достойном королевской особы, а каждый юноша — о костюме, который заставит одноклассников замолчать. Но в семьях Вестергор, Райн и Брандт денег не было даже на новую зимнюю обувь, не говоря уже о шелке и атласе.
Решение пришло не сразу. Оно вызревало в прокуренном подвале, который Каспар оборудовал под мастерскую, среди катушек проводов и запаха канифоли. Каспар дважды в неделю подрабатывал курьером в редакции «Зонненфельдского еженедельника» — заштатного издания, печатавшего рецепты яблочных пирогов и объявления о пропаже кошек. Офис редакции располагался на восьмом этаже старого панельного дома по улице Лиственничной, и Каспар знал его распорядок так же хорошо, как расписание электричек.
— В пятницу после обеда бухгалтерша, фрау Леманн, уезжает в банк с недельной выручкой за подписку, — сказал он однажды, глядя не на друзей, а на свои руки, перепачканные машинным маслом. — Но в этот раз, двадцатого марта, у нее день рождения внука. Она уйдет в час дня, а конверт с наличными оставит в верхнем ящике стола главного редактора. На выходные, до понедельника.
— И сколько там? — спросила Элиана. Ее голос был ровным, как линия горизонта в степи.
— Тысяч десять крон, может, чуть меньше, — пожал плечами Каспар. — Нам хватит на три наряда, на такси до ресторана «Гранд-Плаза» и еще останется на шампанское.
Томас, сидевший в углу на перевернутом ящике, вдруг поднял голову. В тусклом свете лампы его лицо казалось вырезанным из серого картона.
— А если нас увидят? — спросил он. — Там же эта… девица на ресепшене. Линда Хольм.
— Линда Хольм, — повторила Элиана, пробуя имя на вкус. Ей было двадцать три. Она была племянницей владельца «Еженедельника» и, по слухам, через пару месяцев должна была выйти замуж за сына местного судьи. Городок маленький, все друг друга знали. — Она уходит вместе с фрау Леманн. Я видела ее в кафе «У старого дуба» в прошлую пятницу в половине второго. Она всегда берет латте с корицей.
— Значит, помещение будет пустым? — уточнил Томас.
— Почти, — Каспар замялся. — Остается курьер. Парень, который развозит свежий тираж по киоскам. Его зовут Микаэль Свенссон. Но он обычно дремлет в подсобке после обеда. Если тихо войти, он даже не проснется.
План, как им тогда казалось, был безупречен в своей простоте. Войти, когда офис почти опустеет, забрать конверт из ящика стола и уйти. Никакого насилия, никакого контакта. Но жизнь, как известно, пишет сценарии куда более жестокие, чем любой подростковый умысел.
Двадцатое марта выдалось промозглым и ветреным. С Балтийского моря дул пронизывающий ветер, срывая с крыш последние островки подтаявшего снега. Элиана надела темно-синее пальто своей матери — единственную вещь, которая сидела на ней почти элегантно. Каспар сунул в рюкзак отвертку (на случай, если замок ящика заклинит) и моток скотча (на случай, если придется что-то связывать). Томас ничего не взял, только зачем-то снял с вешалки в прихожей старую трость деда — тяжелую, с металлическим набалдашником в виде головы волка.
— Зачем это? — спросила Элиана, кивнув на трость.
— На удачу, — ответил Томас, и впервые за весь вечер улыбнулся. Улыбка у него была странная — не добрая и не злая, а какая-то заученная, словно он репетировал ее перед зеркалом.
Они поднялись на восьмой этаж по лестнице — лифт в доме по улице Лиственничной не работал уже третий год. На площадке пахло вареной капустой и кошачьей мочой. Дверь с табличкой «Редакция „Зонненфельдского еженедельника“» была приоткрыта. Это их насторожило.
— Я думал, Свенссон запирается изнутри, — прошептал Каспар.
— Может, он вышел за сигаретами, — предположила Элиана. — Идем.
Они вошли в приемную. На столе секретаря стояла кружка с недопитым кофе, рядом лежала раскрытая книга — любовный роман в мягкой обложке с изображением мускулистого мужчины, обнимающего рыжеволосую деву на фоне заката. Закладка была на середине. Все выглядело так, будто Линда Хольм вышла на минуту.
— Ищи ящик, — скомандовала Элиана.
Каспар метнулся к кабинету главного редактора, дверь которого была стеклянной и заклеенной изнутри старыми газетными вырезками. Он подергал ручку — заперто.
— Понадобится отвертка, — буркнул он, роясь в рюкзаке.
В этот момент скрипнула дверь подсобки. Из нее, потирая заспанные глаза, вышел Микаэль Свенссон — невысокий, плотный парень в растянутом свитере и с наушниками на шее. Он не сразу понял, что происходит. Увидел Каспара, узнал его, потом перевел взгляд на Элиану, стоявшую у окна, и на Томаса, застывшего посреди приемной с тростью в руках.
— Вы что здесь делаете? — спросил Микаэль. Голос у него был хриплый спросонья. — Редакция закрыта. Прием посетителей с понедельника.
— Мы… — начал Каспар, но язык его не слушался.
Элиана шагнула вперед, растягивая губы в улыбке, которая когда-то очаровывала учителей и одноклассников.
— Простите за беспокойство, пан Свенссон. Каспар говорил, что здесь оставили заявление о приеме на работу. Я хотела его забрать. Мне сказали, оно на столе у секретаря.
Микаэль нахмурился. Он точно знал, что никаких заявлений на столе у Линды не лежало. И он точно знал, что Каспар Райн никогда не говорил о девушке, которая ищет работу. Воздух в приемной вдруг стал густым и вязким, как сироп.
— Уходите, — сказал Микаэль, и в его голосе появились металлические нотки. — Уходите сейчас же, и я никому не скажу, что вы пытались сюда влезть.
Всё, что произошло потом, на суде описывали десятки раз — следователи, прокуроры, адвокаты, свидетели, психологи-эксперты. Но ни одно описание не могло передать того хаоса, той мгновенной вспышки паники и ярости, которая превратила трех подростков в убийц.
Томас сделал шаг вперед и, не говоря ни слова, ударил Микаэля тростью по голове. Удар вышел глухим и каким-то ненастоящим, словно в кино. Микаэль пошатнулся, схватился за край стола, опрокинул кружку с кофе. Темная жидкость растеклась по любовному роману, заливая мускулистого героя и его рыжеволосую возлюбленную.
— Ты что делаешь?! — закричал Каспар, но Томас уже бил снова и снова. Трость со свистом рассекала воздух. Металлический волк на набалдашнике покрылся чем-то темным и блестящим.
Элиана стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Ее лицо не выражало ничего — ни ужаса, ни сострадания, ни раскаяния. Оно было похоже на фарфоровую маску, за которой скрывалась бездна. Позже на допросах она скажет: «Я искала деньги. Я ничего не видела. Я не прикасалась к тому человеку». Судьи ей не поверят.
Когда Микаэль Свенссон перестал подавать признаки жизни, в приемной воцарилась тишина. Было слышно только тяжелое дыхание Томаса и шум ветра за окном. Каспар, всхлипывая, открыл наконец ящик стола и достал конверт. Внутри оказалось ровно девять тысяч четыреста крон. Элиана взяла со стола Линды ее серебряную зажигалку — маленькую, с выгравированными инициалами «Л.Х.». Томас подобрал упавшую книгу, машинально пролистал мокрые страницы и сунул ее в карман куртки.
Они спустились по лестнице, стараясь не смотреть друг на друга. На улице, у подъезда, Каспара вырвало прямо на асфальт. Элиана закурила, используя украденную зажигалку. Томас просто стоял, глядя на серое небо, и молчал.
— Надо вызвать полицию, — прошептал Каспар, вытирая рот рукавом. — Надо признаться.
— Замолчи, — оборвала его Элиана. Голос ее был ледяным, но пальцы, державшие сигарету, дрожали. — Никто ничего не узнает. Мы пойдем в кафе, закажем пиццу, будем вести себя как обычно. Иначе нас повесят.
Они пошли в пиццерию «Везувий» на центральной площади. Заказали большую «Маргариту» и кувшин домашнего лимонада. Каспар не мог есть — он ковырял вилкой сырную корочку и вздрагивал от каждого звонка колокольчика на входной двери. Томас ел жадно, с аппетитом, запихивая в рот огромные куски и запивая их лимонадом. Элиана сидела, откинувшись на спинку стула, и крутила в пальцах зажигалку Линды Хольм. Иногда она подносила ее к носу, словно пытаясь уловить запах духов прежней владелицы.
Расследование длилось недолго. Полиция Зонненфельда, непривычная к преступлениям такой жестокости, сначала отрабатывала версию заказного убийства, связанного с бизнесом редакции. Арестовали главного редактора — пожилого, испуганного мужчину, который клялся, что понятия не имеет, кому мог помешать его скромный еженедельник. Потом вышли на след подозрительных звонков с мобильного телефона, который был украден из офиса. Телефон принадлежал убитому Микаэлю Свенссону, и сигнал с него шел из района старых складов, где часто собиралась молодежь.
Элиану, Каспара и Томаса задержали через пять недель после убийства. К тому времени деньги были потрачены — не на выпускной бал, до которого они так и не дожили, а на бессмысленные гулянки, дешевое вино и попытки забыться. Платье Элианы так и осталось висеть в витрине магазина на Главной улице — бледно-зеленое, с открытой спиной, оно пылилось там до самой распродажи.
Суд над «Триадой из Зонненфельда», как их окрестили газетчики, стал самым громким процессом в истории региона. Зал заседаний был набит до отказа. Родители погибшего Микаэля сидели на первом ряду — мать, высохшая от горя женщина в черном платке, и отец, огромный мужчина с руками рабочего, который плакал, не скрываясь, размазывая слезы по обветренному лицу. Линда Хольм, невеста покойного (выяснилось, что они с Микаэлем были помолвлены тайно от всех), давала показания срывающимся голосом, сжимая в руках ту самую зажигалку, которую следователи вернули ей как вещественное доказательство после экспертизы.
Элиана держалась на суде безупречно. На ней был строгий серый жакет и белая блузка, волосы забраны в аккуратный пучок. Она смотрела на судью прямо, не отводя глаз, и говорила четко, словно читала заранее заготовленный текст. Она признавала факт присутствия на месте преступления, но отрицала участие в убийстве.
— Я была там, да, — говорила она, и ее голос звенел в тишине зала, как тонкий хрусталь. — Я хотела помочь друзьям. Я думала, мы просто заберем то, что плохо лежит. Я не знала, что Томас… что он способен на такое. Я отвернулась. Я не видела самого момента. Когда я обернулась, всё уже закончилось.
Томас, напротив, на суде замкнулся в себе еще больше. Он сидел, опустив голову, и на все вопросы отвечал односложно: «Да», «Нет», «Не помню». Его адвокат пытался построить линию защиты на аффекте — дескать, юноша испугался разоблачения и действовал в состоянии временного помутнения рассудка. Но прокурор, сухой и педантичный господин с фамилией Фальк, без труда разбил эту версию, указав на трость, принесенную с собой, и на показания Каспара о том, что Томас не проявлял никаких признаков страха ни до, ни после случившегося.
Каспар Райн стал ключевым свидетелем обвинения. Сломленный чувством вины, он дал подробнейшие показания, не щадя ни себя, ни сообщников. Он рассказал, как Элиана осматривала помещение, как Томас прятал трость под пальто, как они потом сидели в пиццерии и смеялись над какой-то глупой шуткой, пока тело Микаэля Свенссона остывало на полу редакции.
— Она сказала: «Жизнь — это игра, Каспар. И мы сегодня выиграли», — процитировал он слова Элианы, и зал ахнул.
Судья Эрнст Мейер, пожилой человек с усталыми глазами и безупречной репутацией, оглашал приговор в течение четырех часов. Он подробно разобрал роль каждого из подсудимых, сослался на заключения экспертов-психологов, зачитал выдержки из уголовного кодекса. Итог был однозначен: все трое признаны виновными в убийстве, совершенном с особой жестокостью, группой лиц по предварительному сговору. Наказание — пожизненное лишение свободы для каждого.
— Суд не видит оснований для разграничения степени вины подсудимых, — произнес судья Мейер, и его голос дрогнул. — Вы втроем вошли в то здание, и вы втроем несете ответственность за то, что там произошло. Человеческая жизнь оборвалась из-за вашей алчности и вашего равнодушия. Вы мечтали о нарядах для бала, а получили тюремные робы. Это будет вашим вечным балом. Балом теней.
Элиана Вестергор вошла в историю как самая юная преступница, приговоренная к пожизненному заключению в Северной Федерации. Ей было восемнадцать лет и четыре месяца. Газеты пестрели заголовками: «Красавица и Чудовище», «Ледяная Дева Зонненфельда», «Смерть в редакции». Её фотография — с того самого заседания, где она смотрит прямо в объектив с полуулыбкой Джоконды — обошла все первые полосы.
В тюрьме строгого режима «Фортеция», расположенной на скалистом острове посреди холодного озера, Элиана провела двадцать восемь лет. Двадцать восемь зим, когда ветер с озера выл в тюремных коридорах, как голодный зверь. Двадцать восемь весен, когда сквозь решетку на окне камеры пробивался бледный северный свет, напоминая о мире, которого она больше не видела.
Первые годы были самыми тяжелыми. Она пыталась покончить с собой — разбила стекло и хотела вскрыть вены, но надзирательница успела вовремя. Потом наступил период апатии — она лежала на койке сутками, отвернувшись к стене, и отказывалась от еды. Затем, словно по щелчку невидимого тумблера, она изменилась. Начала читать — всё, что попадалось в тюремной библиотеке: от античных философов до современных романов. Занялась йогой в тесной камере. Стала вести дневник, исписав сотни тетрадей мелким, бисерным почерком. Получила заочно высшее образование — психология. Администрация «Фортеции» отмечала ее примерное поведение, но на все прошения об условно-досрочном освобождении приходил стандартный ответ: «Отказано ввиду тяжести совершенного преступления».
Она постарела, конечно. Красота, пленившая когда-то одноклассников и следователей, увяла под воздействием тюремной пищи, недостатка солнца и постоянного стресса. Волосы, некогда пепельные и густые, поредели и приобрели серый, безжизненный оттенок. Вокруг глаз залегли глубокие морщины — такие появляются у людей, которые много плачут или много смотрят в одну точку. Но глаза остались прежними — светло-серыми, прозрачными, как вода в озере, и такими же холодными.
О Каспаре Райне она ничего не слышала почти тридцать лет. Знала только, что он сидит в той же «Фортеции», но в другом корпусе, и что они ни разу не пересекались. Томас Брандт умер в тюрьме через двенадцать лет после приговора — сердце остановилось во сне. Говорили, что перед смертью он написал письмо матери Микаэля Свенссона, но отправил ли его на самом деле, никто не знал.
И вот, в две тысячи двадцать четвертом году, когда ей исполнилось сорок семь, комиссия по условно-досрочному освобождению вынесла положительное решение. Новость облетела новостные ленты: «Элиана Вестергор, „Ледяная Дева“, выходит на свободу». Журналисты снова подняли архивы, запестрели старые фотографии, комментарии экспертов, интервью с родственниками жертвы. Сын судьи Мейера (сам судья давно почил) дал короткий комментарий: «Мой отец говорил, что это дело не давало ему покоя до конца жизни. Он не верил, что Вестергор когда-нибудь раскается. Посмотрим, прав ли он был».
Утро освобождения выдалось пасмурным. Элиана вышла за ворота «Фортеции» в простом пальто мышиного цвета и с небольшим чемоданом, в котором лежали ее дневники, несколько книг и письма — за все годы ей писала только одна женщина, психолог, которая вела у них групповые занятия, и то очень редко. У ворот ее встречал сотрудник службы социальной адаптации — молодой человек по имени Эрик Лунд, рыжеволосый, веснушчатый, с открытым и немного наивным лицом.
— Доброе утро, фру Вестергор, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Эрик. Я буду вашим куратором на время испытательного срока. Мы поедем в Сандвикен, это небольшой городок в двухстах километрах отсюда. Там вам выделена квартира и предложена работа в библиотеке.
— Спасибо, Эрик, — ответила она. Голос ее звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Ведите.
Машина тронулась, и бетонные стены «Фортеции» начали медленно отдаляться, превращаясь в серое пятно на фоне серого неба. Элиана смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи — голые деревья, замерзшее озеро, одинокие фермерские дома. За двадцать восемь лет мир изменился до неузнаваемости. Машины стали другими, люди на остановках уткнулись в светящиеся прямоугольники телефонов, рекламные щиты пестрели незнакомыми названиями и лицами. Она чувствовала себя инопланетянкой, высадившейся на чужую планету.
В Сандвикене ее поселили в небольшой квартире на первом этаже старого кирпичного дома. Окна выходили во внутренний дворик с чахлым кустом сирени и покосившейся скамейкой. В первый же вечер она достала тетрадь и записала: «День первый. Воздух пахнет по-другому. Здесь нет запаха дезинфекции и тюремной столовой. Пахнет сырой землей и чьим-то ужином из соседнего окна. Это пугает сильнее, чем одиночная камера».
Работа в библиотеке оказалась спасением. Монотонное перекладывание книг, заполнение формуляров, тихие голоса посетителей — всё это создавало иллюзию нормальности, которой она была лишена так долго. Библиотекарша, пожилая фрау Хедлунд, относилась к ней с осторожным любопытством, но без враждебности. О прошлом Элианы она знала — в маленьком городе такие вещи не скроешь, — но никогда не заговаривала об этом.
Прошло полгода. Элиана начала привыкать. Она научилась пользоваться смартфоном, который ей выдал Эрик, освоила интернет, завела аккаунт в социальной сети под вымышленным именем. Иногда, по вечерам, она сидела у окна с чашкой травяного чая и смотрела, как гаснет свет в окнах напротив. Ей казалось, что она начала забывать. Но память — коварная вещь. Она возвращается в самый неожиданный момент.
Это случилось в конце сентября. В библиотеку вошла молодая женщина с девочкой лет семи. У девочки были светлые, почти белые волосы и светло-серые глаза. Она дернула мать за рукав и громко, на весь читальный зал, спросила:
— Мама, а почему эта тетя так странно на меня смотрит?
Элиана вздрогнула и опустила взгляд. Она не заметила, что застыла с книгой в руках, не в силах отвести глаз от ребенка. Женщина, мать девочки, обернулась, и Элиана увидела ее лицо. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Это была Линда Хольм. Постаревшая, с сединой в волосах, но несомненно та самая Линда, чью зажигалку она украла в тот мартовский день.
Линда тоже узнала ее. Это было видно по тому, как побледнело ее лицо, как дрогнули губы. Несколько секунд они смотрели друг на друга через пространство читального зала, разделенные стеллажами книг и двадцатью восемью годами боли.
Элиана медленно подошла. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла по вязкому болоту.
— Фру Хольм, — произнесла она тихо. — Я… я не знала, что вы живете здесь.
— Я вышла замуж и переехала, — ответила Линда. Голос ее был ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — После всего, что случилось, я не могла оставаться в Зонненфельде. Слишком много воспоминаний. А это моя дочь, — она положила руку на плечо девочки. — Ее зовут Эльза.
— Красивое имя, — прошептала Элиана.
Повисла тяжелая пауза. Девочка, почувствовав неладное, прижалась к матери.
— Я должна идти, — сказала Линда. — Нам пора.
— Подождите, — Элиана протянула руку, но тут же одернула ее. — Я хочу сказать… Я не прошу прощения. Я не имею на это права. Но я хочу, чтобы вы знали: не проходит и дня, чтобы я не думала о том, что случилось. О Микаэле. О вас.
Линда посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. В ее глазах читалась не ненависть, а скорее бесконечная усталость.
— Знаете, что было самым страшным для меня, фру Вестергор? — спросила она. — Не то, что вы его убили. А то, что вы потом пошли есть пиццу. Как будто ничего не случилось. Я читала это в материалах дела и не могла поверить. Вы даже не попытались помочь ему. Вы просто ушли и заказали «Маргариту».
Она развернулась и повела дочь к выходу. У двери она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:
— У него была аллергия на томаты. Он никогда не ел пиццу. Это такая мелочь, да? Но я помню всё. До последней мелочи.
Дверь закрылась. Элиана осталась стоять посреди зала, сжимая в руках книгу, которую так и не поставила на полку. Слезы текли по ее щекам — впервые за много лет. Она плакала не о себе. Она плакала о том, что мир полон таких вот мелочей, которые делают человека живым, и которые она отняла у Микаэля Свенссона навсегда.
Вечером того же дня она достала свой дневник и написала длинное, путаное письмо. Не Линде Хольм. Себе самой. О том, как странно устроена память — она хранит запах кофе, пролитого на любовный роман, хранит скрип трости и тяжелое дыхание Томаса, хранит вкус пиццы, которую она ела, не чувствуя вкуса. Но она не хранит лица Микаэля. Оно стерлось, исчезло, растворилось в сером тумане времени. И это, пожалуй, было самым страшным наказанием.
На следующий день она снова пошла в библиотеку. Расставляла книги, заполняла формуляры, улыбалась посетителям своей выученной, почти искренней улыбкой. Жизнь продолжалась. За окном падали первые желтые листья, кружась в медленном танце над пустынной улицей Сандвикена.
А через неделю в дверь ее квартиры постучали. На пороге стоял Эрик Лунд, ее куратор. Вид у него был взволнованный.
— Фру Вестергор, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я получил странный запрос. Вам пришло письмо. Из «Фортеции». От Каспара Райна. Он просит вас о встрече.
Элиана долго смотрела на конверт в руках Эрика. Потом взяла его, но открывать не стала. Села к окну, положила конверт на подоконник и задумалась. Осеннее солнце пробивалось сквозь занавески, рисуя на полу золотые квадраты. В соседней квартире играла тихая музыка — кто-то учился играть на пианино, повторяя одну и ту же несложную мелодию снова и снова.
Она вспомнила подвал, где они строили планы. Вспомнила, как Каспар краснел, когда она смотрела на него. Вспомнила, как Томас улыбался своей заученной улыбкой. Вспомнила Линду Хольм, стоящую в дверях библиотеки, и ее слова: «Вы даже не попытались помочь ему».
Она взяла конверт, медленно разорвала его и достала листок, исписанный знакомым почерком — угловатым, с сильным наклоном влево.
«Здравствуй, Элиана. Я знаю, что ты вышла. Я рад за тебя. Если ты не хочешь меня видеть, я пойму. Но если захочешь — я буду ждать. В четверг, в три часа, в комнате свиданий. Я должен тебе кое-что сказать. То, что не сказал на суде. Каспар».
Она перечитала письмо несколько раз. Потом аккуратно сложила его обратно в конверт и убрала в ящик стола, где хранила свои дневники. Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Из глубины стекла на нее смотрела немолодая женщина с усталыми глазами и седыми прядями в волосах. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и какой-то чужой.
— В четверг, в три, — произнесла она вслух, словно пробуя слова на вкус. — Посмотрим, Каспар. Посмотрим, что ты мне скажешь.
А за окном ветер гнал по улице опавшие листья, и солнце садилось за крыши старого Сандвикена, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Где-то далеко, в двухстах километрах отсюда, посреди холодного озера, стояла «Фортеция» — серая, мрачная, неумолимая. Но здесь, в маленьком дворике с чахлым кустом сирени, было тихо и почти мирно. Жизнь, какой бы искалеченной она ни была, все равно находила способ продолжаться. Тихо, неуверенно, но продолжаться.