Десятого июля 1938 года резидент советской разведки в Испании получил телеграмму из Центра. Ему предписывалось явиться в бельгийский Антверпен и подняться на борт парохода «Свирь», якобы для встречи с эмиссаром из Москвы. Он прочитал телеграмму дважды, потом сложил её и посмотрел на жену.
— Уходим, – сказал он.
Женщина поняла без лишних объяснений и начала сразу собирать вещи.
Официально резидента звали Александром Орловым. Хотя это был как минимум четвёртый его псевдоним: родился Лейбой Фельдбиным в Бобруйске, в НКВД числился Львом Никольским, в оперативных депешах откликался на «Шведа», а псевдоним «Орлов» придумал лично Сталин, когда в 1936 году отправил своего лучшего нелегала в Испанию.
Телеграммы резиденту вождь подписывал «Иван Васильевич» (что, согласитесь, звучит несколько домашне для главы государства).
Орлов знал про пароход «Свирь» одну важную деталь: встретить его должен был Сергей Шпигельглас по прозвищу «Дуглас», и.о. начальника иностранного отдела НКВД и главный специалист по «литерным операциям» (именно так в ведомстве деликатно именовали тайные устранения за рубежом).
Среди недавних достижений Шпигельгласа значились устранение агента Рейсса в Швейцарии и похищение белогвардейского генерала Миллера прямо из Парижа.
Встречаться с таким «эмиссаром» на советском пароходе в бельгийских водах было совсем небезопасно, и эту ситуацию Орлов понял совершенно правильно.
К 1938 году он уже двенадцать лет отработал в нелегальной разведке, сменил дюжину документов и знал, как выглядит ловушка. К тому же перед его глазами были свежие примеры.
Посла в Мадриде Розенберга отозвали на «беседу» и назад он уже не вернулся; торгпред Сташевский получил ровно то же приглашение и разделил ту же судьбу, а из трёх военных советников, работавших в Испании, все трое не пережили возвращения домой.
Всех отзывали с вполне благовидными предлогами, и все послушно садились в самолёт. Орлов был человеком неглупым, а умным людям в ту эпоху везло несколько больше.
Вы спросите, а что за дело было Сталину до одного конкретного резидента.
Но Орлов был совсем не рядовым чекистом. Испанская командировка длилась ровно два года и запомнилась, помимо прочего, тем, что под руководством Орлова в СССР ушёл золотой запас Испанской республики, 510 тонн в семи тысячах восьмистах ящиках, без единой сопроводительной бумаги (испанские чиновники требовали документы при погрузке, но получили вежливый отказ и больше не настаивали).
За это дело ему вручили орден Ленина.
К тому же именно Орлов работал с кембриджскими агентами советской разведки в Англии, чьи имена британская контрразведка установит лишь через тридцать лет, и знал имена с явками шестидесяти двух действующих агентов по всей Европе и Америке.
Человек с такими знаниями был для Сталина либо надёжным инструментом, либо угрозой, с которой нельзя мириться. Среднего варианта не предусматривалось.
Часа через два после прочтения телеграммы Орлов уже пересекал французскую границу.
Водитель-испанец довёз его до гостиницы в Перпиньяне, где ждали жена с дочерью. Ночным экспрессом они добрались до Парижа, оттуда пароходом до Канады, а из Канады в Соединённые Штаты, ведь советский дипломатический паспорт ещё оставался в силе.
Шестьдесят тысяч долларов из оперативной кассы резидентуры тоже отправились с ним в путь, по иным данным несколько больше.
Присвоение казённых денег, согласитесь, поступок неэтичный, но в сложившихся обстоятельствах это была наименее серьёзная из его проблем.
В своих мемуарах Орлов писал об этих днях:
«Я чувствовал себя так, словно сошёл с тонущего корабля, неожиданно, без заранее подготовленного плана, без надежды спастись».
Хотя план всё-таки был, и план весьма продуманный. В мемуарах, как водится, он выглядел несколько хуже, чем в жизни.
Из Канады он написал наркому Ежову и лично товарищу Сталину. В письмах не было ни слова раскаяния и ни единой просьбы.
Там было условие. Орлов сообщал, что к конвертам приложено двухстраничное описание всех известных ему операций НКВД, с именами агентов под кодовыми псевдонимами и местами встреч, а оригинал хранится у адвоката и если с ним или с его родственниками в СССР что-нибудь случится, адвокат имеет инструкции передать документы куда следует.
В книге Орлов писал об этом открыто:
«В Москве у меня оставалась мать, которая согласно варварским сталинским законам рассматривалась властями как заложница и которой грозил приговор по всей строгости законов».
А ведь это был чистый шантаж, прикрытый всеми формальностями советской разведки.
— Что отвечаем? – кто-то на Лубянке отложил листы в сторону и посмотрел на начальника. Ответа, судя по всему, не последовало никакого.
Судоплатов в «Спецоперациях» написал, что «Центр был буквально взбешён бегством нашего резидента в Испании Орлова».
Взбешён, но вынужден был принять условия, что для Лубянки того времени было редкостью почти неслыханной.
Охоту прекратили в августе того же года, как только письмо добралось до Москвы. Родственников Орлова, оставшихся в СССР, не тронули.
В личное дело вписали кратко: «результат страха и непонимания». Предательством или изменой это не называлось ни разу. Для формулировок тех лет это почти что объятие.
Пятнадцать лет Орлов с женой прожили в США под именем Игоря и Марии Берг, меняя квартиру не реже раза в три года.
Из Нью-Йорка они перебрались в Бостон, потом в Калифорнию, и под конец в Кливленд. В 1940 году не стало дочери Вероники, с детства страдавшей сердечным недугом, и именно из-за неё они бежали через Францию, а не напрямую, потому что девочку лечил знакомый французский врач.
По свидетельству куратора Орлова из ФБР Эдварда Газура, в годы подполья тот занялся в Александрии торговлей картинными рамами. Мемуары он писал, но выйти из тени не решался, пока Сталин оставался жив.
В 1952 году терпение закончилось, и журнал «Лайф» напечатал серию его статей, из которых впоследствии сложилась книга «Тайная история сталинских преступлений».
Прошло несколько месяцев, и Сталина не стало. Книга немедленно грянула сенсацией по обе стороны Атлантики. Директор ФБР Эдгар Гувер с изумлением обнаружил, что разыскиваемый им офицер советской разведки последние пятнадцать лет преспокойно жил на американской территории.
Орлова вызвали в сенатскую подкомиссию, потом допрашивали в ФБР годами. Он рассказал многое, но не всё.
На одном из допросов Газур поднял тему кембриджских агентов.
— Почему вы не выдали Кима Филби? – Газур закрыл папку и смотрел, не отрываясь. – Вы знали о нём всё. За вами охотились.
Орлов снял очки и долго не отвечал. Когда заговорил, то сказал так:
— Я не мог выдать людей, которые поверили мне и безвозмездно служили идее, в которую много лет верил я сам.
Газур записал ответ в протокол и так и не понял до конца, с кем именно проработал последние пятнадцать лет.
Я, признаться, всякий раз удивляюсь одному в этой истории. Сам Орлов получил американское гражданство, читал лекции в Мичиганском университете и двадцать пятого марта 1973 года скончался в Кливленде, штат Огайо, в семьдесят семь лет.
Для человека его круга это было чем-то вроде чуда.
Все, кто знал про испанское золото, вернулись в Москву и растворились один за другим в системе, посол Розенберг и торгпред Сташевский, три военных советника из трёх.
Шпигельглас, который должен был встретить Орлова на «Свири», в 1940 году разделил судьбу своих жертв. Рассказал про испанское золото миру только один человек из всей этой компании.
Вот она, судьба-то, какова.