Ворота глиняной крепости захлопнулись за спиной, и двое автоматчиков остались у входа. Майор Бугреев стоял посреди двора, где сотня грязных, заросших щетиной солдат смотрела на него поверх автоматных стволов.
На приветствие «Салям алейкум» не ответил никто. Переводчик-таджик, побледнев, шепнул: «Плохо дело, Владимир Иванович. Ни ответа, ни привета, сесть не предложили. Это дурной знак».
А за стенами крепости стояли БТР-ы с приказом из Кабула: в случае отказа подчиниться — действовать по законам военного времени.
Но до этой сцены было ещё далеко, и я начну с начала.
В июле восьмидесятого года в Москве проходила олимпиада. По вылизанным до блеска проспектам гуляли иностранцы, в магазинах лежали финский сервелат и фанта в невиданных жестяных банках (москвичи таращили глаза и не верили собственному счастью), а единственной печалью тех дней стало прощание с Высоцким, о котором сообщили лишь две газеты, да и то мелким шрифтом. Вот в этой праздничной, нарядной, ненастоящей Москве майор контрразведки Владимир Иванович Бугреев сел в самолёт и через несколько часов приземлился совсем в другом мире.
В Кабульском аэропорту стояло лето тысяча триста пятьдесят девятого года по афганскому календарю (вот и подумайте, читатель, каково это, перелететь за полдня на шесть веков назад), взлетали боевые вертолёты, а в горах гремела канонада.
Дома, в Союзе, остались жена Надежда Анатольевна с пятилетним сыном и трёхлетней дочерью. Попрощаться как следует Владимир Иванович не успел.
В первые же дни в Кабуле Бугрееву показали дворец Тадж-Бек, где полгода назад спецназ КГБ штурмовал резиденцию Амина. Окна были выбиты, стены в оспинах от пуль, а внутри ещё просматривались остатки восточной роскоши. Офицер-участник штурма провёл майора по этажам и показал место, где остался навсегда полковник Бояринов, командир группы «Зенит», первый Герой Советского Союза афганской войны (звание он получить уже не успел, само собой, потому что живых героев та война раздавала куда скупее).
А потом было представление генералу армии Ахромееву, и эту встречу Бугреев запомнил на всю жизнь.
В кабинете на холме Тадж-Бек обстановка была спартанской, стол, два стула и железный ящик для бумаг. Навстречу контрразведчикам поднялся пожилой человек в афганской форме без знаков различия. Сергей Фёдорович достал карту, расстелил на столе и тихим, ровным голосом начал объяснять обстановку.
«Вы направляетесь в двадцать пятую пехотную дивизию, округ Хост, провинция Пактия, — говорил генерал, водя пальцем по карте. — Дивизия два года действует в окружении, сообщение только по воздуху, обе дороги перекрыты. Попытка пробиться стоила целого полка, потерянного со всей техникой».
В конце разговора Ахромеев перешёл на «ты», пожал Бугрееву руку и сказал по-отечески: «Счастливо. Будь там поосторожнее…»
Много лет спустя, в августе девяносто первого, маршал Ахромеев ушёл из жизни в своём кремлёвском кабинете. Рядом лежала записка: «Я не могу жить, когда гибнет моё Отечество…» Но тёплые слова напутствия Владимир Иванович помнил всю жизнь.
Из Кабула в Хост летели военно-транспортным Ан-12, потому что добраться иначе было нельзя. Так майор Бугреев остался один на один с афганской дивизией, её непривычными нравами и восточными обычаями, в которых каждая мелочь могла стоить жизни.
Вот, к примеру, как обстояло дело с конспирацией. Зайдя в кабинет начальника контрразведки капитана Искандера, Бугреев обнаружил, что на окнах нет решёток, а в незапертом столе лежат десятки тысяч афганей и досье на всех агентов.
— Да у вас же деньги украдут, досье прочтут! Вы людей погубите! — возмутился советник.
Капитан Искандер улыбнулся и пожал плечами.
— «У нас воровать не принято, а из солдат никто читать не умеет».
И вот, не прошло и часа, как в кабинет вошли двое афганцев. Один гордо ткнул себя кулаком в грудь: «Я — агент!» Потом указал на спутника: «А это мой брат, он тоже хочет быть агентом». Такая вот была конспирация (от которой у кадрового чекиста волосы вставали дыбом, а капитан Искандер только улыбался).
А теперь вернёмся к нашей крепости.
В тот день Бугреев сидел в кабинете над донесениями, когда на пороге появился офицер афганской контрразведки.
— «Шурави, третья рота восемнадцатого пехотного полка вышла из повиновения», — доложил он. — «Солдаты выгнали командиров и заняли оборону в крепости».
— «Соберите офицеров, сейчас выезжаем», — распорядился Бугреев.
Владимир Иванович спрятал бумаги в сейф, забросил на плечо АК-74 и рассовал по карманам запасные магазины.
Два уазика, натужно ревя задыхающимися от зноя моторами, карабкались по горной дороге. Бугреев ехал с переводчиком и двумя афганскими солдатами. Не одну сотню километров проехали они по опасным тропам, рискуя попасть в засаду или наехать на мину, и каким-то чудом каждый раз уходили невредимыми. Везло, должно быть, а может, всемогущий Аллах отводил беду (на войне, уж вы мне поверьте, между везением и Аллахом разницы никакой).
На месте открылась мрачная картина. Глиняная постройка, похожая на средневековый форт, была со всех сторон окружена бронетехникой, и вокруг стояла тишина, от которой делалось не по себе.
Офицеры из штаба дивизии и командир мятежной роты ввели советника в курс дела. О ЧП уже доложили в Кабул, и афганское командование, которое в период войны не церемонилось, прислало короткий приказ: если рота не сложит оружие, поступить по всей строгости. А при прежнем правителе Амине в одной только этой дивизии без суда и следствия отправили на тот свет сто двадцать человек, так что приказ был вполне в духе здешних нравов.
Бугреев предложил послать парламентёра из числа солдат. Тот ушёл с белым флажком и скоро вернулся с ответом бунтовщиков:
«Будем разговаривать только с русским офицером. Пусть приходит без оружия».
Советник и переводчик сложили в машине автоматы и гранаты, оставив при себе лишь пистолеты. Каждый хорошо знал, что живым лучше не попадаться.
Их молча впустили в крепость. Ворота зловеще заскрипели за спиной. Дальше вы уже знаете, сотня небритых солдат, стволы на коленях, а у самых недоверчивых автоматы направлены прямо в грудь. Молчание в ответ на приветствие, ни стула, ни места на ковре. На Востоке не предложить гостю сесть означало оскорбление.
И Бугреев заговорил. Три часа он говорил о войне, о воинском братстве, о традициях дивизии и о тех, кто остался в горах. Переводчик, который знал не только язык, но и ту струну, которую нужно задеть в душе афганского солдата, старался передать каждое слово. Три часа говорить, это долго, а когда на тебя смотрят поверх прицелов, это целая вечность.
Солдаты зашевелились, загудели, и один, самый решительный, поднялся.
«Две недели рота в боях без отдыха, — сказал он. — Нам негде и некогда умыться, постирать одежду. Командование забыло о нас. Даже в пятницу заставляют воевать».
Для мусульманина пятница считается святым днём, и заставлять солдата воевать в этот день всё равно что заставить православного рубить иконы на дрова.
Встал второй и добавил:
«В последнем бою душманы захватили в плен командира роты. Три наших товарища его освободили. Им за это даже спасибо не сказали».
Бугреев поинтересовался, как солдаты относятся к своему командиру. Те заговорили наперебой, мол, храбрый, бесстрашный, перед пулями не кланяется, за что его очень уважают.
— «Ваш командир сейчас за вас переживает и верит вам», — сказал Бугреев. Помолчал и добавил: — «Я советский офицер, у меня нет ни денег, ни наград. Но разрешите мне по-человечески выразить вам благодарность».
Он подозвал к себе троих чумазых солдат-героев и каждого обнял по-мусульмански, щека к щеке. На Востоке так здороваются между равными, между друзьями, но чтобы офицер обнял рядового (а офицер для афганца, это господин, который с солдатом может разговаривать только свысока), такого не бывало никогда.
Переводчик первым понял, что произошло. Он захлопал в ладоши, и остальные подхватили. Уставшие, измученные лица чуть потеплели. Но скоро огонь в глазах погас, потому что все понимали, чем заканчиваются такие истории в военное время.
— «Я обещаю решить все ваши проблемы», — сказал Бугреев. — «И даю слово советского офицера, что к вам не будут применены меры наказания».
Солдаты поверили русскому майору. Когда парламентёры вышли из крепости, ворота остались открытыми.
Владимир Иванович сдержал обещание. Роту не расформировали, никого не арестовали. Третья рота потом храбро сражалась с душманами и ни разу не подвела командование. Видать, слово офицера, подкреплённое объятием, на Востоке весит побольше приказа из Кабула.
Весной тысяча триста шестидесятого года по афганскому календарю (а по нашему, весной восемьдесят первого) Бугреев бросил прощальный взгляд из иллюминатора на Кабул и полетел домой.
Афганцы просили его остаться на второй срок, но командировка в шесть веков назад закончилась.
А в декабре две тысячи восьмого, на торжественном вечере в честь девяностолетия военной контрразведки, генерал-лейтенант Бугреев пришёл вместе с Надеждой Анатольевной, которая к тому времени сама дослужилась до полковника спецслужбы.
Там же встретился его старый наставник из Петербурга, генерал-майор Марейчев. Александру Александровичу шёл восемьдесят шестой год, но он представлял Бугреева друзьям с такой гордостью, словно это его собственный сын вернулся с войны.