ПРО ПАПИН ПОДАРОК И НЕПРОСТУЮ ЖИЗНЬ 
Значит, приволок как-то отец из города отрез ткани. Дочка его, назовём её Нина, тогда ещё совсем девчонкой была. И вот смотрит она на эту материю и глазам не верит. Ткань-то не простая — зелёная, глубокого такого цвета, как листва после дождя. Переливается, струится, будто не ткань, а жидкий изумруд. Нина к свету её поднесла — аж вся комната засияла зеленью. Ну до чего красиво, слов нет.
Она этот кусок к руке приложила и улыбнулась. А надо сказать, глаза у неё самой были точь-в-точь такого же цвета — травяные, яркие. Прямо одно лицо.
Мать её, Мария Павловна, смотрит на это дело и хмурится. Нина-то в семье последыш была, самая младшенькая. Всех остальных уже вырастили, разъехались они, а эта вот осталась — родителям на радость. Но воспитывали строго, лишний раз не сюсюкали.
— Ну-ка, положи, — говорит Мария дочери. — Рано тебе такими вещами руки занимать. Иди лучше крыжовник собери, а то перезреет.
Девчонка вздохнула, но делать нечего, убежала. А у самой перед глазами так и стоит это сияние.
Мать на мужа напустилась: мол, ты зачем девчонку балуешь, деньжищи на такое спустил. А отец, Николай Трофимыч, только усмехается в усы. «Увидел, говорит, этот отрез на ярмарке и сразу о ней подумал. Уж больно цвет подходящий, прямо в тон её глазищам». Мария всё ворчала, что нельзя так, что жизнь — штука сложная, не век же ей у отца с матерью под крылом сидеть. А он ей и отвечает: «Вот именно. Нахлебается ещё своего. Пусть хоть сейчас почувствует, что мир бывает добрым».
Спорили они так, спорили, но ткань мать всё равно припрятала подальше в сундук. Решила — рано ещё дочке в дорогих нарядах щеголять. Подрастёт — сошьём.
НАУКА ШИТЬЯ И ТЁТЯ ПОЛЯ 
А Нина тем временем подросла. Лет тринадцать ей стукнуло аккурат перед самой войной. И загорелось ей научиться шить. Ну прямо неймётся девке. Мать-то её сама максимум заплатку поставить могла, а дочке хотелось большего. Была у них в деревне одна женщина, тётя Поля, швея от бога. Все к ней с заказами ходили. Нина и пристала к матери: «Отпусти, я сама её попрошу меня поучить».
Мария только рукой махнула: иди, мол, спроси, только не заплачь, когда откажет. А Нина пришла к этой Поле и давай упрашивать. Мол, я у вас огород прополю, бельё постираю, что хотите сделаю, только покажите, как стежки класть. Поля удивилась, конечно. Видит — глаза у девчонки горят, не отстанет. Ну и согласилась. Взяла её на испытательный срок.
И что вы думаете? Нина тот огород так вылизала, что там ни травинки не осталось. Поля аж диву далась — у самой руки бы не дошли. Ну и сдержала слово. Показала ей азы, к машинке подпустила. А у Нины всё спорится, будто она с иголкой родилась. Поля смотрит и качает головой: «Вот ведь легко тебе всё даётся, девонька. Иная бы год корпела, а ты за неделю схватила». Но потом вдруг нахмурилась и выпроводила её. Иди, мол, научила чему могла, больше не приходи.
Обидно Нине было, но спорить не стала. А Поля ей вслед глядела и думала с завистью: «Вот живёт же легко, у папки с мамкой как у Христа за пазухой. Ни горя не видала, ни нужды». Не знала она, что у Нины после прополки спина отваливалась и руки в цыпках были. Просто не привыкла девочка жаловаться — считала, за науку платят трудом.
Дома Нина из сарая достала старую бабкину машинку, отчистила её, настроила. И начала творить. То отцу рубаху перешьёт, то племяннице сарафан из старого платья сообразит. А сама всё мечтала, что мать увидит её успехи и подарит тот самый зелёный отрез. Она уже мысленно и фасон придумала, и складки.
ВОЙНА И БОЛЕЗНЬ НИНЫ 
Но не успела. Началась война. Отца забрали на фронт в первые же дни. Мать сама не своя была, всё по ночам не спала, слушала — не скрипнет ли калитка. Нина как могла её успокаивала. Всё улыбалась, шутила, говорила: «Жив папка, я знаю». Мать удивлялась — откуда в девчонке столько сил?
На самом деле Нина и сама еле держалась. Просто не показывала. Это была её броня.
В сорок втором пришла бумага — «пропал без вести». Мать с горя слегла. Лежит, в потолок смотрит, жить не хочет. И вот тут Нина придумала. Подсела к ней и говорит: «Мам, я сон видела. Папка мне сказал, что жив, укрылся в лесах с нашими. Вернётся, вот увидишь». Мать сначала не верила, а потом ухватилась за эту ложь, как за соломинку. И Нина сама уже почти поверила в эту сказку.
Но, видать, надорвалась она. Все эти страхи, тревоги, улыбки через силу — они же внутрь уходят. Свалилась Нина с лихорадкой. Лежит вся пылает, глаза стеклянные. Фельдшера нет, до города не добраться. Мать к местной травнице побежала. Та посмотрела и говорит: «Это не простуда. Это тоска её изнутри ест. Если не вытащим — сожрёт».
Мать чуть с ума не сошла.
И тут её как молнией ударило. Вспомнила про ткань! Полезла в сундук, достала этот свёрток, развернула — а он всё такой же, переливается, будто кусочек мирного лета.
Подошла к кровати, положила материю на одеяло и говорит: «Дочка, давай-ка. Поправляйся и шей себе платье. Чтобы папка, когда вернётся, ахнул».
Нина сначала даже не пошевелилась. Потом тихо так спрашивает: «Думаешь, вернётся?». А у матери сердце разрывается, но она выдавила самую уверенную улыбку: «Я знаю. Шей».
ЗЕЛЁНОЕ ПЛАТЬЕ, КАК ДОСПЕХИ 
И знаете, что произошло? На следующее же утро Нина встала. Слабая, шатается, но встала. Достала машинку, разложила ткань и начала кроить. Руки дрожали, но дело шло. Мать глядела на неё из угла и понимала — вот оно, спасение. Не в лекарствах, а в деле. В этой изумрудной ткани было будущее, ради которого стоило жить.
Платье вышло простое, но сидело идеально. Нина надела его, подошла к мутному зеркалу. Мать ахнула — красавица, хоть картину пиши. А потом в деревне начались пересуды.
Нина, чтобы не слушать жалостливые причитания соседей, нарочно надела это платье и пошла по улице. Прямая, нарядная, с улыбкой. Соседки аж зашипели: «Отец, может, погиб, а она вырядилась, как на праздник! Бессердечная».
А для неё это платье было щитом. Она не могла позволить себе сломаться. Ей казалось — если она опустит голову, то всё, конец. И отцу не вернуться. Поэтому она держалась.
И ведь сработало! Вскоре пришло письмо, но не от отца, а из военкомата. Оказалось, он выбрался из окружения, тяжело раненный, долго лежал без сознания, вот и числился пропавшим. Теперь его нашли в госпитале, живого.
Радость была невозможная. А когда в сорок пятом он вернулся — постаревший, седой, с палочкой, — Нина встречала его на пороге в том самом зелёном платье, только уже перешитом и укороченном.
Отец обнял её и заплакал. Платье узнал, конечно.
ГОРОД, ЛЮБОВЬ И ЧУЖАЯ БЕДА 
После войны Нина поехала в город — учиться на медсестру. Платье, конечно, с собой взяла. Оно было ей как талисман. Учёба давалась легко, но только со стороны. Никто не видел, как она ночами конспекты зубрила. Зато все считали её везучей.
Работать пошла в детское отделение. Главврач, мужчина серьёзный, на десять лет старше. Звали его Виктор Андреевич. Долго присматривался. А потом позвал гулять.
Нина долго не понимала, почему он такой закрытый. Оказалось, у него мать — тяжелобольная, лежачая. Вся его жизнь — это работа и уход за ней. Он так и сказал: «Я не имею права тянуть тебя в это болото». А Нина взяла и ответила: «А кто тебя спрашивает, имеешь или нет? Веди меня к ней».
И пошла. Свекровь, Антонина Павловна, бывшая учительница, была женщиной с характером. Болезнь сделала её резкой, грубой. Сиделки от неё сбегали. А Нина осталась.
Она начала с малого — читала ей Чехова вслух. Антонина сначала фыркала, отворачивалась. А потом, глядь, уже ждёт, когда девчонка придёт. И сама первая заговорила о свадьбе: «Женись, пока я жива. Хоть помру спокойно, зная, что ты не один».
Сыграли скромную свадьбу. Нина переехала к ним. И началась у неё жизнь в две смены: днём — больные дети, вечером — тяжелобольная свекровь. Но она никогда, никому не жаловалась. Просто каждое утро вставала, приводила себя в порядок и шла вперёд с улыбкой.
За спиной шептались: «Повезло, выскочила за главврача, живёт на всём готовом». А то, что она ночами не спала, ухаживая за умирающей женщиной, этого никто не видел.
Когда Антонина Павловна ушла, Нина плакала искренне. Успела привязаться.
ВЫВОД ТАКОЙ, ЖИТЕЙСКИЙ 
Потом у них с Виктором родилась дочь. Назвали Верой. Жили хорошо, дружно.
И вот что я вам скажу. Чем тяжелее у Нины были времена, тем аккуратнее она делала причёску и тем наряднее старалась выглядеть. Даже в самые тёмные дни. Это не было позёрством или глупостью. Просто она знала: красота и порядок снаружи помогают не рассыпаться внутри. Что маленькие островки света — вроде того самого зелёного платья — и есть то, что держит нас на плаву, когда вокруг одна тьма.
