— «Ягода фабрикует дела. На пустом месте, тысячами.»

Так, если совсем коротко, звучала суть жалобы, которую летом 1931 года подали наверх сразу несколько высших чинов ОГПУ. Люди заслуженные, с подпольным стажем, привыкшие, что их слово кое-что да значит. Они не сомневались, что говорят очевидное и что их услышат.

А теперь, читатель, оцените состав этой компании, потому что бунтовать на Лубянке против собственного начальства решались, мягко говоря, не каждый день. Поднялась, ни много ни мало, самая верхушка ведомства.

Заводилой во всей этой истории выступил Станислав Мессинг, второй человек в ОГПУ, под чьим началом ходила вся закордонная разведка.

Рядом с ним встал Ян Ольский, хозяин контрразведки и гроза заморских шпионов.

Из той же обоймы был и Ефим Евдокимов, ворочавший Секретно-оперативным управлением, чекист с орденами и недоброй славой.

Заодно с ними оказался Лев Бельский, державший в руке всю столичную область.

Тех же взглядов держались Иван Воронцов да видавший виды разведчик Михаил (Меер) Трилиссер.

«Группировка заслуженных чекистов с громкими именами выступила именно против Ягоды», — пишет историк Игорь Симбирцев в книге «Спецслужбы первых лет СССР».

А против кого, собственно, восстали? Против Генриха Григорьевича Ягоды, который к той поре уже хозяйничал на Лубянке как у себя дома. Числился-то главным Вячеслав Менжинский, но председатель давно и тяжело болел, делами почти не занимался и больше лежал, чем работал, а всеми нитями ворочал его заместитель. Выходило так, что вывеска одна, а хозяин совсем другой.

В чём же была суть претензий?

С 1929 года ОГПУ катило по стране большое дело, вошедшее в историю под названием «Весна». По нему брали бывших, то есть офицеров царской армии, военспецов, которые после революции пошли служить новой власти и учить красных командиров военному ремеслу. Через аресты прошло, по разным подсчётам, от трёх до десяти тысяч человек, среди них генералы и полковники, преподаватели военных академий.

От них требовали признаться в подготовке заговора, белогвардейского путча и связей с эмиграцией, а признания, известное дело, выбивали. Заговор рос на бумаге, как на дрожжах.

Досталось и флоту, где только на кораблях и в штабах забрали под три сотни человек, и больше половины из них составляли бывшие морские офицеры. На дворе стоял 1931 год, время коллективизации, раскулачивания и всеобщей «военной тревоги», когда страна со дня на день ждала войны и врага искала повсюду.

И вот эти аресты бунтари сочли липой. Сами они были люди битые, не ангелы, кровь на руках имели, но даже им показалось, что Ягода с командой хватили лишку и стряпают заговор там, где его нет. Шутка ли, разведка и контрразведка страны в открытую заявили, что главное дело их же ведомства шито белыми нитками.

Особенно их возмущало, что под топор пошла армия, ведь, фабрикуя дела на командиров РККА, ОГПУ било по обороноспособности страны. Об этом, кстати, сохранилась прямая улика, собственное письмо Сталина, разосланное по парторганизациям.

Вождь сам перечислил, в чём провинились крамольники. Текст этот цитирует историк Леонид Наумов в книге «„Кровавый карлик“ против Вождя народов». Бунтари, дескать, распускали среди чекистов вредные слухи, будто «дело о вредительстве в военном ведомстве является „дутым“ делом».

Вчитайтесь, читатель, в эту формулировку. Выходит, сам генсек признал: чекисты называли дело «дутым». Они говорили правду, и именно за правду их в итоге и наказали.

Дальше вышло вот что. Жаловаться напрямую больному Менжинскому смысла было мало, и дело покатилось выше, в ЦК. Бунтари рассчитывали на справедливость, ждали, что вот разберутся наверху и осадят зарвавшегося Ягоду.

Я и сам, признаюсь, листая документы, ловил себя на наивной мысли (ну неужели наверху не вступятся). Не вступились. Сталин рассудил по-своему, по-хозяйски, как привык. Ему нужен был исполнительный пёс, готовый на любое дело и не приученный рассуждать о морали. Таким псом и был Ягода. Стало быть, Ягода и прав.

А 25 июля 1931 года грянуло. В один день полетели со своих кресел сразу четверо. Мессинг с Бельским вылетели из органов вовсе, Ольский расстался с контрразведкой, а Евдокимова сняли с управления и спровадили подальше, в Среднюю Азию.

Спустя неполные две недели, 6 августа, приговор закрепили постановлением Политбюро. Формулировка вышла глухая, чисто чиновничья. Вадим Абрамов в книге «Евреи в КГБ» цитирует её дословно: уволены «за совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ». А в итоге тех, кто пожаловался на начальника, в этой же «групповой борьбе»и обвинили.

Но Сталин был бы не Сталин, если бы просто встал на одну сторону. Ягоду он поддержал, однако и его щёлкнул по носу.

«Сталин, покарав бунтовщиков, однако, не обошёл своим вниманием и Ягоду, допустившего столь грубое нарушение субординации в ведомстве», — тонко подметил Теодор Гладков в биографии «Артур Артузов».

Чтобы Генрих Григорьевич не зазнавался, его понизили из первых заместителей во вторые. «Г.Г. Ягода из первых заместителей был переведён во вторые», — сухо фиксирует Сергей Воронцов в «Спецслужбах России».

На освободившееся первое место посадили партийного варяга со стороны, Ивана Акулова, бывшего зама наркома РКИ. А разведку, осиротевший без Мессинга Иностранный отдел, передали Артуру Артузову.

Казалось бы, всё ясно, бунтарей разогнали и победитель торжествует. Но вот тут, читатель, и начинается самое горькое. Перенесёмся на шесть лет вперёд, в «приснопамятный», по слову историка Александра Бондаренко, 1937 год.

Станислав Мессинг, глава всей разведки, кончил жизнь в подвале. Его взяли в июне тридцать седьмого как «польского шпиона» и поставили к стенке 2 сентября.

Ян Ольский после Лубянки подался, как ни странно, в общепит и заведовал московскими столовыми и ресторанами, трестом «Моснарпит» (бывший грозный контрразведчик при котлетах и компоте, забавная карьера для чекиста).

Но и это не спасло: арестовали, обвинили в польском шпионаже, и его не стало 27 ноября того же года. Ивана Воронцова пустили в расход тогда же, в тридцать седьмом. Старого разведчика Трилиссера взяли в тридцать восьмом, а в сороковом приговор привели в исполнение.

А что же те двое, кому в 1931-м повезло отделаться лёгким испугом? Евдокимов и Бельский тогда не пропали, их даже не выставили вон. «Один Евдокимов, кажется, остался в органах», — записал в мемуарах чекист Шрейдер (цитату приводит всё тот же Наумов). Оба сделали карьеру и стали ретивыми палачами Большого террора. Евдокимов рулил Северо-Кавказским крайкомом, а Бельский дослужился до заместителя наркома внутренних дел. И обоих перемолола та же машина. Евдокимов не пережил 1940-й, а Бельский — 1941-й.

К слову, не уцелели и те, кого тогда поставили на освободившиеся места: и присланный из ЦК Акулов, и сменивший Мессинга в разведке Артузов сгинули всё в том же тридцать седьмом.

Самое же пикантное приберёг напоследок сам Ягода. Победитель, хозяин Лубянки, будущий нарком, он пережил своих обвинителей ненадолго. В 1938 году его самого усадили на скамью подсудимых по делу «правотроцкистского блока». И знаете, в чём, среди прочего, обвинили грозного чекиста? В том, что он уморил больного Менжинского, того председателя, чьим именем столько лет прикрывался. 15 марта 1938 года Ягоды не стало. Из всех осуждённых по тому громкому процессу его одного потом так и не реабилитировали.

Вот и судите сами, читатель, кто кого переиграл. Чекисты хотели остановить фабрикацию дел, а сами сложили головы по делам, которые сфабриковали уже на них самих, по выдуманному польскому шпионажу да по троцкистским заговорам, которых и в помине не было.

По той же «дутой» мерке, против которой они когда-то и подняли голос. Весёлого во всём этом, как водится, мало.