Признаюсь, меня поразила одна деталь из следственного дела. Когда в декабре 1951 года на квартире у полковника медицинской службы Григория Майрановского провели обыск, там обнаружили целый арсенал ядовитых веществ. Их было столько, что хватило бы на небольшой город.
Зачем профессору, который четырнадцать лет возглавлял секретную лабораторию НКВД, понадобилось тащить яды к себе домой? Тёщу он травить явно не собирался.
Следователи так и не получили внятного ответа…
Гриша Майрановский родился в 1899 году в Батуми, в многодетной еврейской семье. Родители держали платную столовую и мечтали, чтобы сын стал врачом.
Мальчик окончил гимназию, поступил в Тифлисский медицинский институт, а попутно увлёкся политикой. В семнадцатом году вступил в «Бунд» (брат Абрам был одним из лидеров бакинской ячейки), но уже в двадцатом перешёл к большевикам.
В 1922-м Гриша перебрался в Москву, доучился на медицинском факультете 2-го МГУ и отправился в путь по карьерной лестнице. Работал врачом-ординатором, потом главврачом санатория ВЦИК в Железноводске. Был аспирантом Биохимического института имени Баха, а к тридцати пяти годам заведовал уже токсикологическим отделением и считался серьёзным специалистом по ядам.
И вот тут, читатель, начинается самое интересное.
В 1936-м году Майрановского исключили из партии «за развал работы спецлаборатории и попытку доступа к секретным сведениям». Он подал жалобу в партийный контроль, и его восстановили.
Но только теперь Григорий уже попал в поле зрения тех, кому специалисты по ядам были нужнее, чем воздух. В августе 1937-го, когда по всей стране гремели расстрелы и Большой террор набирал обороты, ЦК ВКП(б) «мобилизовал» профессора-токсиколога на работу в НКВД.
Ему поручили организовать при 12-м отделе ГУГБ токсикологическую лабораторию. В историю она вошла под несколькими названиями: «Лаборатория Х», «Лаборатория №12» и «Лаборатория №1», но сотрудники, которые о ней знали, называли её просто «Камера».
Располагалась «Камера» в угловом доме по Варсонофьевскому переулку, дом одиннадцать. Когда-то здесь стоял Варсонофьевский женский монастырь, при котором, по старинному обычаю, хоронили «нищих и погибших насильственной смертью», и место для лаборатории будто нарочно подобрали.
Исследователь Бобренёв так описывал её устройство:
«Под лабораторию выделили большую комнату на первом этаже. Комната была разделена на пять камер, двери которых с несколько увеличенными глазками выходили в просторную приёмную».
Персонал дежурил круглосуточно, пока шли эксперименты. Сегодня в этом здании, к слову, располагается аптека ФСБ.
Соседство у лаборатории было, мягко говоря, особенное. В доме номер шесть по тому же переулку находился расстрельный подвал НКВД, где комендант Лубянки Василий Блохин ежедневно приводил приговоры в исполнение. Подземные ходы соединяли оба здания с основным корпусом на площади Дзержинского. Доступ в лабораторию имели всего пятеро, включая министра госбезопасности и четырёх офицеров высшего руководства МГБ.
Блохин-то и стал главным «поставщиком» подопытных.
— Мы говорили им, что это камера Прокурора СССР, — рассказывал Майрановский на допросе. — Что прежде чем попасть к нему на приём, надо пройти медицинский осмотр.
Следователь поднял глаза от протокола.
— Фамилии их вы знали?
Майрановский покачал головой и развёл руками, словно удивляясь вопросу.
— Фамилий доставленных я не знал.
Каждый яд испытывался на десяти подопытных, период наблюдения составлял от десяти до четырнадцати дней. Через «Камеру» прошли, по разным оценкам, от ста пятидесяти до трёхсот человек. Среди них были настоящие преступники и политические по 58-й статье, немецкие и японские военнопленные, а также поляки, корейцы и китайцы.
Ассортимент ядов, которые перепробовал Майрановский, поражает. Начинал он с производных иприта, боевого отравляющего вещества, потом перешёл к дигитоксину и колхицину. Испытывал таллий, стрихнин, мышьяк и цианиды. Но особое место в его арсенале занимали рицин и аконитин.
С рицином вышла странная история (если здесь вообще уместно слово «история»). В малых дозах он вызывал у подопытных неожиданный эффект: люди становились болтливы и теряли контроль над речью. Так в лаборатории открыли «проблему откровенности» или попросту говоря, «сыворотку правды», и Берия пришёл в восторг.
А вот аконитин Майрановский запомнил по-другому.
«Должен сказать, что мне самому становится жутко, когда я вспоминаю всё это», – признался он на допросе в 1953 году.
Подопытные, которым вводили аконитин, умирали тяжело и долго. Для человека, поставившего себе целью создать идеальный яд, аконитин был провалом. Слишком заметно и слишком грязно.
Зато другая разработка лаборатории удалась на славу. Препарат К-2, он же карбиламинхолинхлорид, стал шедевром Майрановского (да простит мне читатель такое слово в подобном контексте).
Очевидцы описывали его действие так, что мороз пробирал по коже:
«Подопытный делался как бы меньше ростом, слабел, становился всё тише. И через пятнадцать минут затихал».
Чтобы проверить надёжность, тело одного из подопытных отправили в Институт имени Склифосовского. Патологоанатомы, понятия не имевшие, откуда к ним поступил покойник, написали в заключении «острая сердечная недостаточность», и ни единого следа яда не обнаружили
Идеальное оружие было готово, оставалось придумать, как его доставлять. Тут инженерная мысль лаборатории развернулась во всю ширь. Майрановский и начальник 4-го спецотдела фармацевт Филимонов сконструировали трость, которая делала уколы при рукопожатии, и авторучку, стрелявшую отравленными пулями.
Отдельным достижением были облегчённые разрывные пули с полостью для аконитина. Ими стреляли в «нелетальные» участки тела, и жертва погибала от яда через пятнадцать минут, а на вскрытии обнаруживали только огнестрельную рану.
Вот и подумайте, читатель. Целый научно-исследовательский институт работал исключительно на то, чтобы незаметно убивать людей.
С 1946 года лаборатория перешла от экспериментов к «боевым операциям». Генерал Павел Судоплатов, начальник 4-го Управления НКВД, лично руководил ликвидациями, а Майрановский ездил с ним в качестве «медицинского обеспечения».
Первой крупной операцией стало убийство украинского коммуниста Александра Шумского, которого Сталин считал «буржуазным националистом». Шумский к тому моменту был парализованным инвалидом и лечился в саратовской больнице. Судоплатов и Майрановский приехали к нему в палату, сделали инъекцию, и в свидетельстве о смерти появилась привычная формулировка «сердечная недостаточность».
Следующим стал Самет в Ульяновске. Здесь обошлись без больничных декораций. Самета похитили прямо на улице и затолкали в кузов «Студебекера», где ему вкололи кураре.
Тело выбросили на дорогу и инсценировали наезд грузовика, чтобы всё выглядело как несчастный случай.
В 1947 году пришёл черёд закарпатского архиепископа Теодора Ромжи, мешавшего советизации Западной Украины. Первая попытка провалилась: грузовик протаранил автомобиль архиепископа, но тот выжил и попал в больницу в Мукачево. Тогда к делу подключили медсестру-агента, которая ввела Ромже ампулу кураре.
В свидетельстве о смерти записали «осложнения после аварии».
Ещё одной жертвой лаборатории стал американский коммунист Исайя Оггинс, томившийся в советских лагерях. Оггинс слишком много знал, а американцы требовали его выдачи. Решение о ликвидации приняли лично Сталин и Молотов, укол сделали в тюремной больнице.
Похоронили на еврейском кладбище в Пензе, датой смерти в документах поставили 1946 год.
Самая спорная из версий связана с именем Рауля Валленберга, шведского дипломата, спасшего тысячи венгерских евреев. Судоплатов в мемуарах утверждал, что «Валленберг был переведён в спецкамеру «Лаборатории-Х», где ему сделали инъекцию под видом лечения. Абакумов запретил вскрытие. Доказательств этой версии нет, но и опровергнуть её никто не смог.
О том, что творилось в лаборатории, знали немногие, и знание это давалось дорого. Бактериолог Сергей Муромцев, руководивший параллельной лабораторией, на допросе в 1954 году признался, что был «поражён отношением Майрановского к жертвам».
Часть сотрудников спилась, а двое и вовсе покончили с собой.
А сам Майрановский тем временем процветал. В 1943 году нарком Меркулов направил представление о присвоении ему степени доктора медицинских наук и звания профессора, причём без защиты диссертации, на основании «десяти секретных работ оперативного значения».
Просьбу удовлетворили и заодно присвоили звание полковника медицинской службы. На кителе Майрановского красовались ордена «Знак Почёта», Красной Звезды и Отечественной войны первой степени, а также медали «За оборону Москвы» и «Партизану Отечественной войны» первой степени.
Последняя медаль выглядела особенно пикантно (учитывая, что в тылу противника профессор не бывал ни разу).
После войны Майрановского командировали в Германию, разыскивать немецких специалистов по ядам, но вернулся он разочарованным, потому что достижения немцев оказались куда скромнее его собственных.
Тринадцатого декабря 1951 года за полковником пришли.
Арестовали, предъявив обвинение в незаконном хранении ядов и участии в «сионистском заговоре». Шла антисемитская кампания, и еврейское происхождение Майрановского пришлось как нельзя кстати.
Четырнадцатого февраля 1953-го Особое совещание при Министерстве госбезопасности приговорило его к десяти годам и отправило во Владимирский централ, спецтюрьму номер два, где, по злой иронии, в тот же период содержался нацистский врач Карл Клауберг из Освенцима.
Из тюрьмы Майрановский написал письмо Берии (шла весна пятьдесят третьего, и Берия ненадолго оказался на вершине власти). Письмо было верноподданническим:
«Моей рукой был уничтожен не один десяток заклятых врагов Советской власти, в том числе националистов всяческого рода (и еврейских)».
Профессор предлагал свои услуги и просил о пересмотре дела. Берия промолчал, а летом его самого арестовали, и на суде это письмо зачитали вслух, как доказательство преступлений.
В 1958 году Майрановского вызвали свидетелем на процесс Судоплатова.
— Вы знакомы с подсудимым? — спросил председатель.
Майрановский поднял глаза на клетку и расплакался. Должно быть, вспомнил совместные командировки.
В декабре 1961-го Майрановского освободили. Он тут же попытался добиться реабилитации, но был повторно арестован.
Выпустили снова, а из Москвы выслали в двадцать четыре часа. Отправили в Махачкалу, работать в биохимической лаборатории местного НИИ.
Там бывший полковник и доктор наук доживал свои последние годы, шарахаясь от каждого стука в дверь. Во Владимирском централе, рассказывают, он хватал за руки сокамерников и кричал:
— Не подходите ко мне! Вы хотите меня убить! Я знаю, как это делается!
В 1964 году Григорий Моисеевич Майрановский скончался. Врачи написали в заключении «острая сердечная недостаточность». Точно такой же диагноз патологоанатомы Склифосовского когда-то поставили его безымянным подопытным.
В 1989 году сыновья Майрановского, к тому времени жившие в Германии, подали прошение о реабилитации отца, и им прислали документы. Ознакомившись с содержанием, сыновья от своей затеи отказались.
Статья носит исторический характер. Материал основан на следственных делах и осуждает описанные преступления.