say

Среди московских красавиц конца тридцатых годов Кира Симонич выделялась особенно.

Дочь графа, жена могущественного заместителя наркома обороны, она блистала на приёмах, дружила с артистами Большого театра и свободно болтала с иностранными дипломатами на их языках.

Казалось, эта женщина рождена для долгой, счастливой жизни в самых верхних этажах советской элиты. Никто из окружающих даже предположить не мог, что ей осталось жить считанные месяцы, а её мужу взамен жены вручат маршальскую звезду.

А ведь происхождение Киры Ивановны, по советским меркам, было хуже некуда. Отец её, обрусевший сербский граф Иван Константинович Симонич, до революции занимал должность начальника контрразведки Свеаборгской крепости в Гельсингфорсе (нынешнем Хельсинки) и в 1919 году сгинул в чекистских застенках. Мать, казанская татарка из зажиточной семьи, осталась одна с шестью детьми на руках.

Представляете, какая гремучая смесь кровей текла в жилах этого семейства! Оба брата Киры, Константин и Сергей, со временем тоже сгинули в застенках ОГПУ и НКВД, две сестры эмигрировали, а третья, Татьяна, многократно арестовывалась за шпионаж.

Сама Кира пошла по другой дорожке.

В Ленинграде она, что называется, «вела свободный образ жизни» и водила знакомства с иностранцами (за что чекисты взяли её на карандаш ещё до замужества за Куликом).

До Кулика она побывала замужем дважды: сначала за неким Плавнеком, чей след в её биографии ограничился короткой фамилией, потом за нэпманом Ефимом Абрамовичем Шапиро, замешанным в валютных махинациях. От Шапиро она и ушла к человеку совершенно иного сорта.

Григорий Иванович Кулик, крестьянский сын с хутора Дудниково под Полтавой, окончивший четыре класса школы, познакомился с Кирой на курорте около 1930 года.

Вот и судите сами, дорогой читатель, какой вышел мезальянс: графская дочь и бывший унтер-офицер, здоровый лысый мужик с красным лицом и бессвязной речью! Как вспоминал главный маршал артиллерии Николай Воронов, работавший заместителем Кулика, «Г.И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми».

Зато у этого человека имелось одно неоспоримое достоинство: он был «свой» для Сталина ещё с обороны Царицына 1918 года. Именно тогда артиллерист Кулик сконцентрировал все пушки на участке наступления белого генерала Краснова, и красные отбили атаку.

Сталин это запомнил навсегда.

Кира же, по воспоминаниям падчерицы Валентины Осипенко, «была не просто красивая, а очень красивая. И ещё в ней была та самая изюминка, которая даже некрасивую женщину делает привлекательной. Нрав весёлый. Умна, хитра, мужа-маршала держала в руках крепко!»

Она устроила дома нечто вроде светского салона для больших командиров (что, вообще-то, было сродни безумию по тем временам), принимала гостей, и однажды среди этих гостей оказался Сталин.

Произошло это в ноябре 1939 года, на дне рождения Кулика. Вождь приехал на дачу неожиданно, привёз с собой ящик марочного вина и книгу Эмиля Золя «Разгром» с дарственной надписью: «Другу моему давнишнему. И. Сталин». Занятный выбор подарка, скажу я вам, особенно если знать, чем закончилась эта дружба.

Во время застолья Сталин и Кира долго разговаривали наедине. О чём именно, никто достоверно не знает. Одни предполагали, что она просила об освобождении брата из лагеря, другие шептались, будто Сталин увлёкся красавицей, а она дерзнула ему отказать (хотя эта версия, признаться, больше похожа на сюжет романа).

А вот что известно совершенно точно: Берия к тому времени уже доносил хозяину, что за Кирой Ивановной ухаживает главный режиссёр Большого театра Борис Мордвинов и что жена заместителя наркома обороны тайно с ним встречается. Донесения о «свободном образе жизни» Симонич-Кулик регулярно ложились на стол вождю.

Весной 1940 года Сталин вызвал Кулика к себе. Говорил тихо, постукивая трубкой по столу.

— Григорий, тебе надо развестись с женой. Биография у неё скверная, отец служил в царской контрразведке, первый муж мошенничал с валютой, сама путается с иностранцами.

Кулик покраснел, но от ответа не уклонился:

— Товарищ Сталин, не могу. Жена моя ни в чём не виновата.

Можете себе представить, какая требовалась дерзость (или глупость), чтобы в сороковом году ответить Сталину «нет»!

Дальше события развернулись стремительно. Записки показаний чекиста Вениамина Гульста, допрошенного в 1953 году, сохранили жуткую сцену. Берия вызвал его к себе и спросил:

— Знаешь жену Кулика?

Гульст кивнул.

Берия наклонился к нему и понизил голос:

— Надо украсть жену Кулика, но так, чтобы она была одна.

В помощь Гульсту дали Шалву Церетели и Льва Влодзимирского, а руководил всей операцией заместитель наркома Меркулов, лично приезжавший каждую ночь проверять засаду.

Две недели чекисты караулили у дома Куликов на улице Воровского (название-то какое подходящее!), но Кира без сопровождения на улицу не выходила.

И вот утром 5 мая 1940 года она вышла одна, направляясь к стоматологу. В пустынном переулке трое в штатском подхватили её и затолкали в машину.

Киру отвезли в Сухановскую тюрьму, самую засекреченную тюрьму НКВД, устроенную в стенах бывшего монастыря (вот она, ирония, монашеские кельи превратились в камеры для допросов). В тюремном журнале она значилась как заключённая номер 24, без имени и фамилии.

Полтора месяца её допрашивали Берия и Меркулов лично, требуя признаний в шпионаже. Кира отказывалась признавать себя шпионкой. Тогда судьбу её решили коротко и просто.

Влодзимирский вместе с начальником внутренней тюрьмы Мироновым забрал Киру из Суханова и повёз в Москву, в неприметный дом номер семь по Варсонофьевскому переулку.

Во дворе их встретил комендант НКВД Василий Блохин, лишивший жизни тысячи людей за свой век. На допросе 1953 года Блохин рассказал: «Меня вызвал Кобулов и сказал, что привезут женщину, в отношении которой надо привести приговор в исполнение. Кобулов запретил мне спрашивать эту женщину о чём-либо, а сразу же после доставки исполнить».

Голову Киры обмотали платком, чтобы исполнитель не узнал, кого ему привели. Ордера на арест не выписывали, уголовного дела не заводили, приговора не выносили, а все протоколы допросов уничтожили немедленно.

Влодзимирский на допросе описал одну деталь, от которой, уж вы мне поверьте, мороз по коже:

«Блохин при мне доложил, что приговор приведён в исполнение. Бочков тогда выругал Блохина, сделав ему строгое замечание, что тот привёл в исполнение, не дождавшись его и Кобулова».

Чиновники обиделись, что не поспели к самой развязке. Канцелярский порядок нарушен, знаете ли (как будто всё остальное было в порядке).

А Кулик?

Через два дня после похищения жены, 7 мая 1940 года, ему присвоили звание Маршала Советского Союза. Он стал всего лишь седьмым маршалом в истории страны.

«Это мне за жену дали, — вздыхал он потом. — Чтобы не шебуршился».

Девятого мая объявили всесоюзный розыск Киры Ивановны Симонич-Кулик, «вышедшей из дома и не вернувшейся». Из показаний начальника секретариата Берии Мамулова известно, что каждый год, аккуратно и старательно, за подписью Берии на имя Сталина направлялись докладные записки о принятых мерах по розыску пропавшей.

Этот фиктивный розыск прекратили только 8 января 1952 года, через двенадцать лет.

Кулик ходил к Берии, спрашивал о жене.

— Лаврентий Павлович, я ведь думаю, что её арестовали. Скажи мне правду, — маршал стоял перед наркомом, сжимая фуражку.

Берия развёл руками, глядя ему в глаза с выражением искреннего сочувствия:

— Григорий Иванович, ну что ты, какой арест. Ищем, всё делаем, пока без результата.

Через десять дней после исчезновения Киры чекисты арестовали и её любовника Мордвинова, обвинив в шпионской связи с женой Кулика, через которую он якобы был связан с итальянской разведкой.

Режиссёру Большого театра дали три года лагерей (по тем временам, считай, отделался лёгким испугом). А в октябре 1940 года почти пятидесятилетний Кулик женился на школьной подруге своей восемнадцатилетней дочери Валентины, Ольге Михайловской.

Невесте было восемнадцать, жениху без малого пятьдесят, и на свадьбе, как ни в чём не бывало, присутствовал Сталин.

Когда в 1953 году арестовали Берию, следователи наконец добрались до правды. Допрашивали всех участников операции по очереди: Кобулова, Гульста, Влодзимирского, Церетели, Блохина, Меркулова.

Каждый валил на другого и на «инстанцию» (так в протоколах прокуратура стыдливо прятала имя Сталина). Меркулов на допросе 29 августа 1953 года произнёс:

«Расцениваю это как факт безобразный, противоречащий моим убеждениям и ничего не давший с точки зрения целесообразности. Однако я не сомневался, что таково было указание Сталина, а любое указание товарища Сталина я выполнял безоговорочно».

Только вот Кулик этой правды так и не узнал. Его самого настигла та же участь 24 августа 1950 года, за три года до ареста Берии. Бывший маршал, разжалованный за сдачу Керчи и Ростова, потом возвращённый в строй, потом снова пониженный и схваченный за пьяную ругань в адрес вождя, исчез в той же лубянской машине, что и его жена.

Доброе имя обоим вернули лишь в 1957 году. Муж и жена, их свела одна и та же машина государственного террора в одном и том же городе с разницей в десять лет, и так и не довелось им узнать друг о друге всей правды.

Вот она, судьба-то, какова.