В конце 1954 года в Воркуте и окрестных деревнях начисто исчез мужской одеколон «Шипр».
Весь запас скупили офицеры Воркутинского лагеря для особо опасных преступников, едва узнав, что к ним на службу едет красивая незамужняя женщина-полковник.
Кто она, никто толком не знал, но ясно было одно, раз сослали в ГУЛАГ, значит, провинилась.
Офицеры душились «Шипром» зря, потому что женщина-полковник приехала не романы крутить. К этому времени она уже проработала четверть века в разведке и совершила единственное преступление, отказавшись предать своего генерала.
На приёмах в Стокгольме и Хельсинки она появлялась в длинных перчатках до локтя, и дипломаты полагали, что это каприз светской красавицы. А перчатки прятали грубые, натруженные ладони.
Зоя с тринадцати лет, когда отец зачах от лёгочного недуга в тульской глуши, мыла чужие полы, стирала бельё и кроила братьям пальтишки из отцовской шинели.
Сначала была библиотекаршей в чекистском батальоне, затем воспитательницей в колонии для малолетних и делопроизводителем в штабе ЧОН (а ей самой было от силы семнадцать), и вот когда ей стукнуло двадцать два, на расторопную девицу обратил внимание один из отцов-основателей советской разведки Иван Чичаев.
Он-то и привел её в Иностранный отдел ОГПУ.
Дальше произошло нечто похожее на фокус.
За четыре недели на разведкурсах Зоя заговорила по-немецки так, что преподаватели отказывались верить в её тульское происхождение.
Вот и подумайте, читатель, откуда у девочки, выросшей рядом с паровозным депо и жившей в смоленской коммуналкой, взялся этот дар?
В Харбине коллеги из синдиката «Союзнефть» звали её «Зоинькой» и считали милой делопроизводительницей (что она о себе, собственно, и рассказывала). В Риге она “превратилась в знатную баронессу, и уже никто бы не узнал в этой холёной даме прежнюю девчонку с тёрками и тряпками. Берлин и Вена сменяли друг друга, и повсюду она не снимала перчаток.
В 1935-м разведка перебросила её в Финляндию. Через три месяца она болтала по-фински так, что местные жители принимали «мадам Ярцеву» за уроженку Хельсинки (это при том, что финский язык, мягко говоря, даётся не каждому).
Там же, в резидентуре, случилась междоусобная война, впрочем совсем не шпионского толка. Новый резидент по кличке «Кин», он же Борис Рыбкин, прибыл из-за границы, где привык к безраздельной власти, и принялся гонять своего очаровательного заместителя по мелочам.
Зоя Ивановна позже вспоминала:
«Мы спорили по каждому поводу! Я решила, что не сработаемся, и попросила Центр отозвать меня».
Центр велел потерпеть, и Воскресенская терпела, но по-своему. В какой-то из вечерних перепалок «Кин» проговорился, что ценит немецкого разведчика Николаи и его книжку «Тайные силы».
Зоя добыла этот труд и обнаружила в нём презанятную мысль, что агенты в юбках на голову выше агентов при усах. Вечером, зная привычку Рыбкина проверять кабинеты на ночь, она «по рассеянности» оставила томик на столе, развёрнутый на нужном месте. Ловушка сработала безотказно, и утром шеф ворвался с выговором за «служебную небрежность», но выговор как-то незаметно превратился в разговор, разговор затянулся до обеда, а через полгода оба сочинили в Москву общую шифровку.
«Мы запросили Центр разрешить нам пожениться, – писала Воскресенская. – Москва дала “добро”».
Семейный шпионский дуэт, редкость для тогдашних спецслужб, родился из книжной западни и офицерского упрямства.
Когда зимняя война с Финляндией сорвала обоих с хельсинкского насеста, Воскресенская осела в Москве за столом, заваленным разведсводками.
Здесь, по словам генерала Судоплатова, и начался главный акт её жизни. С коллегой Павлом Журавлёвым она открыла секретное досье «Затея», куда день за днём подшивала всё, что касалось немецких военных приготовлений.
Судоплатов вспоминал:
«С помощью этого дела было легче отслеживать немецкую политику, её возрастающую агрессивность. Данные постоянно поступали к Сталину и Молотову».
На стол Воскресенской ложились донесения из самого чрева гитлеровской машины. Немецкие антифашисты, которых позже назовут «Красной капеллой», передавали сведения с риском для жизни, и каждую шифровку нужно было просеять и перепроверить, сопоставить с десятками других, чтобы выстроить из этой мозаики цельную картину.
Уж вы мне поверьте, к весне сорок первого картина выглядела страшно.
В первых числах июня сорок первого Воскресенскую снарядили на раут в германское посольство под видом чиновницы из общества культурных связей.
Хозяин вечера, посол граф Шуленбург, увидел «госпожу Ярцеву» и повёл её танцевать. Оркестр заиграл штраусовский «Венский лес», паркет блестел, граф вёл уверенно, а Зоя Ивановна тем временем забыла про такт и считала пустые места на стенах соседних комнат, откуда сняли картины.
В щель приоткрытой двери она разглядела гору чемоданов и саквояжей. Немцы собирались уезжать и даже не слишком это скрывали. Тем же вечером она села за рапорт и написала прямо, что посольство по команде из Берлина ведёт игру, за которой прячется подготовка к вторжению.
Донесение легло на стол начальству, а семнадцатого июня Воскресенская закончила работу совсем другого масштаба. Она сама описала этот день в мемуарах:
«Аналитическая справка вышла довольно объёмистой, но резюме было кратким: “Все военные мероприятия Германии по подготовке вооружённого выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время”».
Шеф разведки Фитин забрал бумагу и поехал с ней к Сталину. Вождь пролистал доклад, швырнул его на стол и процедил:
«Это блеф. Не поднимайте паники. Не занимайтесь ерундой. Идите-ка и получше разберитесь!»
Разбираться было уже некогда, потому что через пять суток немецкие танки перешли границу.
Когда загремели бомбы, Воскресенскую определили в Особую группу Судоплатова, и работа там была совсем не бумажная.
Она отбирала людей для заброски за линию фронта, придумывала им легенды и обучала, а после провожала туда, откуда многие не возвращались. Одну из групп она укомплектовала так, что разведывательные остряки окрестили её «Святой троицей»: двух кадровых офицеров отправили в немецкий тыл под прикрытием настоящего епископа (тот сам пришёл в военкомат, просился на фронт «оборонить православный люд от супостатов»).
Вскоре Зою Ивановну перекинули в Стокгольм, к послу Коллонтай, и там, в нейтральной Швеции, семейный дуэт Рыбкиных два с лишним года работал на то, чтобы шведы не вступили в войну, а финны из неё вышли.
Обе задачи были выполнены (что само по себе тянет на отдельную историю).
Признаюсь, читатель, дальше история делает такой поворот, что хочется усомниться в здравом смысле тех, кто принимал решения.
В 1944-м Воскресенская вернулась из Стокгольма и получила под начало целый отдел, занимавшийся Германией. Полковничья должность, кабинет на Лубянке и допуск к высшим секретам.
Казалось бы, живи и работай, но 27 ноября 1947-го под Прагой в автокатастрофе не стало её мужа Бориса Рыбкина. Официальная версия пахла дурно, потому что менее чем через два месяца точно так же, в «автокатастрофе», оборвётся жизнь Соломона Михоэлса.
Зоя Ивановна не верила в случайность и рвалась выяснить, что произошло на самом деле, но руководство запретило ей «любые действия».
Записки Шарапова сохранили одну подробность тех дней. Когда она спросила Судоплатова, тот ответил «конечно, автокатастрофа», но глаза, по словам свидетеля, говорили другое.
Пятого марта 1953-го ушёл из жизни Сталин, и на Лубянке тут же началась чистка. Как вспоминала Воскресенская:
«Поспешно освобождались от старых кадров, увольняли, как это обычно у нас делалось, всех подряд. Под подозрение брали каждого».
В августе того же года Судоплатова забрали прямо из рабочего кабинета, без ордера и без объяснений. Человек, под чьим командованием Зоя Ивановна провела самые напряжённые годы, в одночасье стал «бывшим», и произносить его имя вслух сделалось опасно.
Но в декабре, когда на партийном собрании управления разведки Воскресенскую выдвинули в партком, она поднялась с места и заговорила о Судоплатове так, как о нём уже никто не смел, тепло, с уважением, назвав его человеком чести. Зал оцепенел. Для карьеры это было равносильно прыжку с крыши.
Утром её вызвали к начальству и зачитали приказ об увольнении. В бумаге значилось «по сокращению штатов», хотя саму должность никто сокращать и не думал (что по-чекистски изящно обнажало истинную причину).
Зоя Ивановна, правда, не сломалась и принялась ходить по инстанциям, стучать в двери, умолять позволить ей дослужить хоть где-нибудь оставшиеся до пенсии полтора года, потому что дома ждали старая мать и девятилетний сын.
Инстанции смилостивились, но по-советски: женщину с полковничьими звёздами, свободно говорившую по-немецки и по-фински, определили на службу в Воркутинский лагерь.
А пенсию потом начислили по самому низшему, лейтенантскому разряду (полковнику!).
Впрочем, даже в Воркуте Воскресенская осталась верна себе. По свидетельствам нескольких источников, она помогала пересматривать дела осуждённых и добивалась для заключённых хоть каких-то послаблений.
В 47 лет она по-прежнему была неотразима, и офицеры, скупившие весь «Шипр» в округе, шансов, конечно, не имели, но старались отчаянно.
Вот и судите сами, что было дальше. Система ударила её наотмашь и обожгла душу, а она ответила великодушно.
В 1956-м, выйдя на нищенскую пенсию (лейтенантскую, напомню, хотя на плечах были полковничьи погоны), Зоя Ивановна засела за пишущую машинку.
Первым делом она написала то, что просилось на бумагу, рассказы про шпионскую жизнь, и понесла рукопись в издательство. Там её выслушали вежливо и огорошили:
«Написано гладко, а вот специфики разведки вы, голубушка, не знаете».
Зоя Ивановна прикусила язык, потому что возразить ей было нечего, ведь подписка о неразглашении была пожизненной. Тогда угасавшая мать посоветовала ей писать для детей, и этот совет перевернул всё. Книги посыпались одна за другой, от «Сквозь ледяную мглу» до «Девочки в бурном море», и каждая расходилась тиражом в сотни тысяч, а к восьмидесятому году набежало двадцать два миллиона проданных экземпляров на двадцати четырёх языках.
Государство, которое выбросило её из разведки, наградило Госпремией и премией Ленинского комсомола (за книги о Ленине, как же иначе).
Гонорары Зоя Ивановна почти целиком отдавала детским домам. Вся страна знала добрую писательницу Зою Воскресенскую, и никто не подозревал, что у доброй писательницы в шкафу спрятаны полковничьи погоны.
В промозглом январе 1992-го делегация Литинститута отправилась на Новодевичий мемориал прощаться с любимой детской писательницей.
Ребята еле нашли нужный участок, а когда нашли, остолбенели, потому что у прощального постамента, прижимая к груди бархатные подушечки с боевыми наградами, застыли пожилые мужчины в генеральских шинелях, и рядом, плечом к плечу, стояли автоматчики почётного караула.
«Куда мы пришли? – шёпотом говорили однокурсники. – Тут провожают какого-то маршала!»
И тут над рядами загремел мегафон: «Слово предоставляется боевому товарищу Зои Ивановны, генерал-лейтенанту Судоплатову!»
Старик у микрофона, за спиной которого было пятнадцать лет тюрьмы и полная реабилитация, сказал негромко:
«Она рождена для разведки, как птица для полёта».
Столичные литературные дамы в мехах схватились за сердце: «Нашу Зоиньку, кумира детей, какой-то чекист записывает в сотрудницы ОГПУ?!»
А потом грянул троекратный залп.
Зоя Ивановна упокоилась на Новодевичьем. Я полагаю, в её фамилии и впрямь сокрыт глубокий смысл, ведь ей, Воскресенской, удалось воскреснуть дважды.