ecarte

А ведь об этих самых тружениках ещё полгода назад никто и не подозревал. Город после блокады отходил медленно, как после тяжёлой контузии. Восемьсот семьдесят два дня осады оставили руины и более шестисот тысяч жертв (по другим оценкам около миллиона), а мир, которого так ждали, принёс новые испытания.

Историк Елена Зубкова в книге «Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953» сформулировала это точно:

«Когда прошла эйфория победы, люди остались один на один со своими проблемами».

Проблемы были страшные, одна другой хуже. Хлебные карточки, чёрный рынок, где буханка стоила сто рублей (а средняя зарплата работяги едва дотягивала до пятисот), засуха сорок шестого, от которой и без того тяжело стало совсем невмоготу.

И вот в этом голодном, разбитом городе, где по вечерам люди старались не выходить на улицу, расцвёл бандитизм.

Генерал Павел Судоплатов, человек бывалый и не склонный к преувеличениям, вспоминал: «Города и посёлки буквально наводнились шпаной и хулиганьём, обстановка стала опасной и напряжённой».

А рабочие Подольска и вовсе писали в «Правду» жалобу, от которой, признаться, и мне стало не по себе:

«Обнаглевшие бандиты и воры нападают на мирных граждан, убивают, раздевают и грабят средь бела дня».

Ленинград мало чем отличался от прочих городов, откуда летели похожие жалобы. Только за один четвёртый квартал сорок шестого года в самом городе на Неве зафиксировали более восьмидесяти пяти разбойных нападений и вооружённых ограблений, двадцать убийств, триста пятнадцать случаев хулиганства и без малого четыре тысячи краж всех видов.

Уличная шпана носила металлические фиксы на зубах и кепки, надвинутые до бровей, а специализировалась на самом подлом (хотя, увы, самом ходовом промысле): вырывала у прохожих продуктовые карточки прямо на ходу, и семья оставалась голодной на месяц.

Милиция билась с этой напастью как могла, однако в записках историка спецслужб Сергея Шурлова есть горькая оценка:

«Война нанесла личному составу милиции критические потери. С фронта не вернулись многие сотрудники, кадров катастрофически не хватало».

В большинстве городов страны милиция была укомплектована штатными сотрудниками с опытом работы едва на четверть. Тогда в отделы уголовного розыска стали набирать бывших фронтовиков, людей, которые умели соображать под огнём и принимать решения, от которых зависели чужие жизни.

Одним из таких людей оказался молодой парень из орловского села Тешевка по имени Владимир Болдырев.

Вот и послушайте, что это был за парень. В сорок втором, семнадцати лет от роду, он ушёл добровольцем на фронт, и его отправили в разведшколу Брянского фронта, а оттуда в партизанский отряд (и нет, это не кино про героических партизан с гармошкой у костра, а мокрые леса, немецкие прочёсывания и ежедневный шанс не вернуться с задания).

В сорок четвёртом Болдырев получил ранение, после чего его определили политруком стрелковой роты на Волховский фронт. Воевал он храбро, о чём говорят медали «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина».

После войны его направили на курсы оперативных работников, а оттуда в уголовный розыск Ленинградской милиции. Война для Болдырева не закончилась, она просто сменила декорации.

А декорации были, прямо скажем, те ещё. Седьмого января сорок шестого при задержании преступников пал при исполнении сержант Иван Михайлович Васильев из второго отделения милиции Октябрьского района, его навечно зачислили в списки личного состава Ленинградской милиции. Это была далеко не первая и не последняя потеря: милицейский пост в том Ленинграде мало чем уступал фронтовому.

На этом фоне действовала банда, о которой пойдёт наш главный разговор.

Братья Исаак и Илья Глаз собрали вокруг себя двадцать восемь человек и вооружили их так, что хватило бы на штурм небольшого гарнизона: два немецких автомата МР-38/40 (в народе их звали «шмайсерами», хотя Шмайсер к ним никакого отношения не имел), шесть пистолетов ТТ, восемнадцать гранат и кое-что ещё, помельче калибром. Для разведки братья использовали легковую машину, а для вывоза добычи грузовик. Целое хозяйство, если вдуматься.

Днём оба ходили на работу, здоровались с соседями и ничем не выделялись среди тысяч таких же ленинградских трудяг. А ночью их банда грабила магазины и склады в четырёх районах города (тогда они звались Володарским, Красногвардейским, Московским и Кировским – два из них, нынешние Невский и Калининский, получат свои современные названия чуть позже).

С осени сорок пятого по март сорок шестого они провернули восемнадцать ночных налётов, что давало в среднем по три ограбления в месяц. Награбленное в Ленинграде сбывать опасались, товар могли опознать, и переправляли добычу на рынки Харькова и Ростова. Схема была выстроена грамотно.

Самое скверное обнаружилось позже, на допросах. Братья Глаз работали с прикрытием: наводчиками у них служили чиновники городского и областного аппарата, которым бандиты платили из специального фонда в шестьдесят тысяч рублей. Чиновники подсказывали, где что плохо охраняется, а бандиты делились добычей.

— Ну что, Илья, поедем посмотрим? — мог сказать старший брат перед очередным налётом.

Второй молча кивал и заводил мотор.

Вот с этой компанией и поручили разобраться молодому оперативнику Болдыреву.

Ему шёл двадцать второй год, однако за плечами стояли разведшкола, партизанский отряд и фронт, так что он знал, как устроить засаду, и умел ждать, а терпение в работе сыщика дороже любого табельного оружия.

В марте сорок шестого Болдырев разработал операцию по-военному: изучил маршруты банды, определил места вероятных налётов и расставил засады.

— Работаем тихо, — Болдырев оглядел своих ребят, стоявших в штатском в тёмном зале магазина. — Огонь только по крайней необходимости.

Оперативники заняли позиции в магазине на Волковском проспекте и стали ждать. Ждать пришлось недолго: бандиты явились ночью, как обычно, с оружием и грузовиком, но вместо перепуганного сторожа их встретили люди, которые сами прошли войну.

— Милиция! Бросай оружие! — голос из темноты заставил бандитов замереть на пороге.

Исаак Глаз обернулся к выходу, но и там стояли люди в штатском с оружием наготове.

— Некуда, ребята, — произнёс кто-то из оперативников почти спокойно. — Клади на пол.

Братья Глаз, надо отдать им должное, были людьми не глупыми. Они поняли, что окружены, что пути отхода перекрыты, и сложили оружие. Книга «Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург» фиксирует кратко:

«В марте 1946 сотрудники угрозыска арестовали вооружённую банду из 28 человек, особо отличился оперативник В. И. Болдырев».

Тридцать вооружённых бандитов взяли тихо, без единого выстрела и это, уж поверьте, говорит о Болдыреве больше, чем любая служебная характеристика.

После обысков на двадцати восьми квартирах у бандитов и их знакомых изъяли рулоны тканей, семьсот тридцать два платка и восемьдесят пять тысяч рублей, с которых я начал свой рассказ. Все преступники получили различные сроки, а их покровители из госаппарата отправились следом.

Что до самого Болдырева, то карьера его шла неспешно. В пятидесятом он стал заместителем начальника отделения уголовного розыска, в шестьдесят втором окончил Высшую школу милиции МВД СССР, а в шестьдесят третьем возглавил весь угрозыск Ленинграда.

Потом были руководящие должности в аппарате УВД Ленинграда и области, а с семьдесят четвёртого Владимир Иванович работал заместителем начальника УВД Леноблгорисполкомов. В восемьдесят третьем он вышел в отставку в звании генерал-майора милиции с орденом Трудового Красного Знамени на груди.

Вот и судите сами, читатель, оперативник, которого братья Глаз не знали в лицо и которому они сдали оружие мартовской ночью сорок шестого года, через семнадцать лет занял кабинет начальника угрозыска.

И каждый ленинградский вор, попавшийся в те годы, фамилию Болдырев слышал хорошо. А он их ещё тогда, на Волковском, видел насквозь.