Почему мощные танки не помогли французам?
К началу Второй мировой войны Франция вовсе не выглядела слабым государством, обречённым на быстрый разгром силами вермахта.
Республика-победительница.
Напротив, республика считалась одной из крупнейших военных держав Европы, обладала достаточно мощной промышленностью, огромной армией (удалось мобилизовать 5 миллионов человек) и весьма серьёзными бронетанковыми силами.
Более того, по количеству и качеству танков французы в общем-то превосходили Германию.
Многие французские машины имели толстую противоснарядную броню и мощные орудия, а их экипажи отличались высоким уровнем подготовки и личной храбростью.
Проблема заключалась не в самих танках. Проблема была в том, что французское военное руководство так и не смогло понять, как именно нужно использовать собственные бронетанковые силы в мобильной войне нового типа.
После Первой мировой войны Франция по праву считалась одним из мировых лидеров танкостроения.
Именно французы создали легендарный Renault FT-17 — первый в истории танк классической компоновки с вращающейся башней. Эта схема оказалась настолько удачной, что фактически стала стандартом для всего мирового танкостроения XX века.
Французская армия имела на вооружении и экзотические гиганты вроде сверхтяжёлого Char 2C — настоящего сухопутного линкора длиной более десяти метров. Подобные машины производили впечатление на современников и внушали им уверенность в техническом превосходстве Третьей республики.
Но уже тогда возникал главный вопрос: как всем этим добром пользоваться?
Танки для поддержки пехоты.
Большинство французских генералов оставались людьми с опытом и сознанием Первой мировой войны.
Они воспринимали танк прежде всего как средство поддержки пехоты — бронированную машину, помогающую солдатам медленно прогрызать оборону противника.
Логика казалась вполне разумной: именно таким образом танки применялись в 1917–1918 годах. И вроде нормально получалось, в рамках позиционной войны.
Кроме того, французские машины часто были сравнительно медленными. Они действительно хорошо подходили для позиционной войны, но плохо — для стремительных манёвров, тем более в отрыве от основной массы войск.
Поэтому мысль о самостоятельных танковых операциях долго воспринималась во французском Генеральном штабе почти как опасная фантазия.
И всё же часть офицеров понимала, что война меняется. Среди них особенно выделялся Шарль де Голль.
Ещё в 1930-е годы он предупреждал, что будущая война потребует мобильных профессиональных соединений, способных быстро прорывать фронт и действовать в глубине обороны противника. Де Голль предлагал создать полноценную механизированную армию, ядром которой стали бы танковые дивизии.
Однако французское руководство предпочло сделать ставку не на мобильность, а на оборону (и это было логично с точки зрения опыта Первой мировой, где средства обороны как правило успешно тормозили средства наступления).
Символом этой стратегии стала линия Мажино — гигантская система укреплений, в которую были вложены колоссальные средства. Французские маршалы были уверены: Германия не сможет прорвать такую оборону, а значит, повторения 1914 года (когда фрицы реально могли взять Париж) удастся избежать.
Проблема состояла в том, что немцы собирались воевать совсем иначе.
Франция готовилась к прошлой войне.
«Генералы всегда готовятся к прошлой войне…» — приписывают Уинстону Черчиллю.
На самом деле не всегда дела обстоят так… Но очень часто. Армия в целом довольно консервативный институт, и 1940-е годы здесь не исключение от слова совсем.
Но Германия пошла по иному пути, хотя даже там было немало ретроградов. Тем не менее, выводы из 1914 — 1918 были сделаны разные.
Пока французские генералы крепили оборону и осторожничали, Германия стремительно развивала концепцию моторизованной войны. Немцы создавали полноценные танковые дивизии, насыщенные (что ещё важнее!) мобильной артиллерией, мотопехотой, разведкой и радиосвязью.
Их танки были не просто отдельными машинами — они становились частью единого механизма стремительного наступления.
Во Франции же механизация, несмотря на количество танков, шла медленно и крайне неохотно.
Первые лёгкие механизированные дивизии появились лишь в середине 1930-х годов. Даже после начала войны с Германией французская армия продолжала рассматривать самостоятельные танковые соединения скорее как эксперимент.
Особенно показательна история резервных танковых дивизий DCR (Division Cuirassee de Reserve). Формально они существовали (с 1939 года, Карл!), но зачастую представляли собой набор частей, плохо связанных между собой.
Танки, артиллерия, пехота и связисты действовали разрозненно. Экипажи нередко не имели достаточной подготовки, а командиры знакомились со своими подразделениями буквально накануне боёв.
Даже радиосвязь во французских танковых частях оставалась слабой. Командование часто осуществлялось через мотоциклистов и посыльных — в то время как немецкие танковые соединения координировали действия практически в реальном времени.
Май 1940 года: столкновение двух эпох.
Когда 10 мая 1940 года Германия начала наступление, выяснилось, что французская армия столкнулась не просто с более сильным противником, а с совершенно иной моделью войны.
Немецкие танковые группы действовали быстро, концентрированно и решительно. Они не пытались медленно-мучительно проламывать фронт, как это делали армии Первой мировой, а искали слабые места, обходили укрепления и неудержимо мчались в оперативную глубину противника.
Французские танки при этом вовсе не были бесполезными. Напротив, в отдельных боях они демонстрировали отличные качества.
Достаточно крепкие Char B1 и Somua S35 уверенно поражали немецкие машины и выдерживали попадания вражеских снарядов. Французские танкисты нередко дрались с огромным мужеством.
Настоящим символом этого героизма стал капитан Пьер Бийот. В мае 1940 года его танк Char B1 фактически в одиночку атаковал немецкую колонну у деревни Стон.
Экипаж уничтожил тринадцать немецких танков и несколько противотанковых орудий (машина выдержала при этом до 140 попаданий). Подобные эпизоды показывали: проблема Франции заключалась вовсе не в отсутствии храбрости.
Но локальный героизм уже не мог исправить системные ошибки отставшего от жизни руководства.
Кроме того, французское командование слишком долго верило, что время работает на него. Сперва рассчитывали на блокаду и даже крах нацистского режима, потом думали, что немцы «выдохнутся».
Генералы исходили из логики позиционной войны и рассчитывали, что фронт удастся стабилизировать. Но блицкриг разрушал саму идею медленной и предсказуемой кампании.
Даже де Голль, получивший под командование танковую дивизию уже во время катастрофы, признавал, что его соединение представляло собой плохо организованную импровизацию.
Франция проиграла не потому, что у неё было мало танков (вот с авиацией дела обстояли хуже). И не потому, что её солдаты плохо воевали (не хотели воевать и т.д., это не так).
Она проиграла потому, что её государственная и военная системы слишком долго готовились к прошлой войне, тогда как Германия уже научилась вести новую.