Тридцать первого марта 1945 года генерал-майор Ковалёв вошёл в штабной зал полтавской авиабазы и захлопнул за собой дверь. Офицеры, вызванные экстренно, уже сидели вдоль стен, и по лицу генерала поняли, что речь пойдёт не о плановых учениях.
Ковалёв коротко пересказал то, что час назад услышал из Москвы от заместителя начальника штаба ВВС генерал-лейтенанта Короленко: «Сами видите, с американцами что-то у нас не получается».
А потом приказал начальнику штаба составить план вооружённого захвата американской базы, с которой они ещё девять месяцев назад вместе бомбили Германию.
Вот и подумайте, читатель, ведь до Победы оставалось тридцать девять дней, советские и американские танки шли к Берлину с двух сторон, а под Полтавой два союзных гарнизона готовились стрелять друг в друга.
Чтобы понять, как дошло до такого, придётся время отмотать назад, тогда, в июне 1944-го на полтавский аэродром впервые сели 130 американских бомбардировщиков B-17 для проведения операции «Фрэнтик», или, по-русски, «Неистовый».
Встречали их с цветами, оркестром и речами. Главнокомандующий союзной авиацией на Средиземноморье генерал Эйкер вручил советскому генералу Перминову американскую медаль «Легион заслуг», местные женщины укладывали стальные плиты на взлётные полосы, а американские сержанты угощали полтавских мальчишек жвачкой.
Идиллия продержалась ровно три недели. В ночь на 22 июня немцы разбомбили аэродром, уничтожив 47 из 73 «летающих крепостей», и после этого всё покатилось под гору.
Советская сторона отказала американцам в размещении ночных истребителей (а зенитчики палили по своим и чужим без разбора), потом отказала в помощи Варшавскому восстанию, и к зиме 1944–45 года на базе началось непонять что. Солдаты устраивали драки, обворовывали склады и отравляли любой контакт с местным населением. Из тысячи трёхсот американцев к февралю осталось двести.
А в марте 1945-го рвануло по-настоящему, и рвануло далеко от Полтавы, в Швейцарии. Восьмого марта (когда нормальные люди поздравляют женщин) глава американской разведки в Швейцарии Аллен Даллес тайно встретился в Цюрихе с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом.
Они обсуждали капитуляцию немецких войск в Италии, хотя Вольф не имел полномочий, а Даллес и сам отдавал себе в этом отчёт. Когда о встрече узнал Сталин, он пришёл в ярость. Ему почудилось (а может, и не почудилось), что союзники за его спиной договариваются с Гитлером.
Двадцать девятого марта Сталин написал Рузвельту, что американская позиция «раздражает советское командование и создаёт почву для недоверия». Рузвельт ответил через два дня, тридцать первого марта, назвав происходящее «обстановкой прискорбных опасений».
Пока вожди обменивались телеграммами, в Полтаве закипело.
Двадцать восьмого марта Ковалёв получил приказ из Москвы и запретил все американские вылеты, вообще все. Двадцать два техника-американца оказались разбросаны по Западной Украине и Польше без провианта и запчастей; шестеро раненых не могли вылететь на операцию в Тегеран, а три медсестры застряли в Москве и не могли вернуться на базу (хотя, заметьте, персонал для столовых из Москвы приезжал исправно).
Американский авиатор Франклин Гольцман жаловался осведомителю Смерша, и слова его записали дословно.
«Я не понимаю, почему не разрешают вылеты из-за личных раздоров. Ваша и наша армии у ворот Берлина, сейчас не время для споров».
А случаев, раздражавших Москву, хватало.
Лейтенант Кинг пытался тайком вывезти из Польши гражданина, нарядив его в британскую форму и записав бортстрелком. Советский майор разоблачил маскарад, пригрозил Кингу трибуналом, а часы, предложенные в качестве взятки, всё-таки взял, хотя вылет запретил и семь недель продержал экипаж под охраной.
Капитан Рэли увёз на B-24 из Венгрии в Италию советского офицера Морриса Шандерова, уроженца Огайо, который в 1925 году уехал в СССР, а двадцать лет спустя захотел обратно. Начальник Генштаба Антонов назвал поляка, которого вывозил Кинг, «террористом-диверсантом», генерал Славин потребовал вернуть Шандерова.
«Перечисленные факты являются грубым нарушением основ наших дружеских взаимоотношений», – писал Антонов главе военной миссии генералу Дину.
И вот на этом-то фоне Ковалёв, получив из Москвы туманный сигнал Короленко, решил действовать.
Признаться, я и сам удивился, когда узнал подробности его плана.
Один батальон должен был окружить и заблокировать американскую базу, другой взять под контроль самолёты и склады бомб, а взвод контрразведки нейтрализовать штаб и захватить радиоузел, чтобы американцы не успели передать ни слова.
Тех, кто в тот момент находился в Полтаве, надлежало удерживать в городе. Атаку назначили «по сигналу горна». Комбаты немедленно выехали на рекогносцировку, солдатам инженерного батальона, которые оружия обычно и в глаза не видели, выдали винтовки, а к дежурному офицеру приставили горниста.
Полковник Хэмптон, командовавший американской стороной базы, о плане Ковалёва, скорее всего, не знал, но и без того понимал, что дело пахнет керосином.
— Джордж, спрячь всё в сейф, – сказал он адъютанту Фишеру, и тот перетащил стальной ящик к себе в кабинет.
Фишер, до тех пор ходивший без оружия, стал носить пистолет. По вечерам группа писарей копировала секретную переписку Восточного командования, больше тысячи страниц, чтобы отправить дубликаты в Тегеран или, если придётся, уничтожить оригиналы.
Мемуары Фишера сохранили атмосферу тех дней.
«То апатия, то отчаяние, то отвращение, то недолгая надежда, то попытки забыть злобные вспышки гнева и обвинений со стороны советских военных, и всё по новой…»
А ещё он признавался.
«Мы оба заболели антисоветской лихорадкой. Вместе устроили священный крестовый поход, затопили шифровками штаб ВВС в Париже и Военную миссию в Москве. Ответа не последовало, ну и неважно, это даже подстёгивало».
Хэмптон и не скрывался. Переводчица Галина Шабельник (она же агент Смерша под кодовым именем Москвичка, и, вот ведь совпадение, бывшая одноклассница Фишера) аккуратно записывала всё, что говорил полковник.
«У вас свобода только на словах, а так диктатура НКВД. Всё ваше население запугано, а с иностранцами вам общаться не дают».
Майор Зорин, начальник полтавского Смерша, подшивал донесения и отправлял в Москву.
И тут случилось то, чего Ковалёв не предвидел. Зорин, которому по плану генерала предстояло лично захватывать американский штаб, перечитал приказ, прикинул последствия и забил тревогу.
— Если мы это сделаем, – сказал он своему заместителю, собирая бумаги для рапорта, – война с Америкой начнётся прямо здесь, в Полтаве.
Второго апреля рапорт ушёл в Москву начальнику Смерша, и в тот же день лёг на стол Сталину. Вождь начертал коротко: «Прошу унять т. Ковалёва и воспретить ему самочинные действия. И. Сталин».
Уж вы мне поверьте, после такой резолюции унимали быстро.
Третьего апреля в Полтаву прилетели генерал-лейтенант Фёдоров из штаба ВВС и подполковник Смерша Белов.
Расследование подтвердило всё. Смерш, по привычке, полез копать, не враг ли народа товарищ Ковалёв. Подняли дело 1938 года из Харьковского офицерского училища, где его обвиняли в украинском национализме.
Главному фигуранту Нагуляке вынесли высшую меру, а Ковалёва тогда не тронули. Нашли и другой компромат. За месяц до всей этой истории генерал подал подробную справку о том, как американцы праздновали День святого Валентина на базе, с полунагими изображениями на щитах и прочими буржуазными вольностями.
Выходило, что Ковалёв то слишком благоволил к американцам, то рвался с ними в бой, и одно как бы исключало другое. Комиссия объявила выговор за «чрезмерное усердие», но оставила его на посту.
Американцы свою сторону тоже подчистили, правда наоборот. Хэмптона перевели в Париж «без мотивов, вредящих его репутации» (формулировка, которая сама по себе говорит больше любого выговора). Его заместителя отправили следом. Нового командира, майора Коваля, сняли через сутки по протесту Славина, и базу принял капитан Тримбл, который в Полтаве пробыл всего два месяца и ни с кем ещё не успел поссориться (что в тех условиях было почти подвигом).
Двенадцатого апреля на полтавский аэродром сел B-24, и советские офицеры с оружием не подпускали к нему никого.
На борту, под охраной военной полиции, сидел Моррис Шандеров, которого везли из Италии обратно в Москву. Тримбл узнал правду, только когда отказался разрешить вылет, но приказ шёл сверху, и капитан подчинился. В тот же день через Полтаву летели в Штаты генералы Дин и Хилл.
— Сделайте всё для сотрудничества с Советским Союзом, – сказал Хилл, отведя Тримбла в сторону. – Всё.
Капитан кивнул. Шандеровым пришлось пожертвовать.
А в тот же вечер, в далёком Ворм-Спрингс, президент Рузвельт одобрил текст телеграммы Сталину. Он настоял на слове «незначительный» и написал:
«Незначительным недоразумениям такого характера не следует возникать в будущем».
Телеграмму отправили в 13:06. Через девять минут Рузвельт сказал:
«У меня ужасно болит затылок», и потерял сознание. Об уходе президента объявили в 15:35. В Полтаве стоял поздний вечер, горнист давно спал, а пистолет Фишера лежал в ящике стола.
