Впрочем, до Марыси была ещё записка. Без подписи и без обратного адреса, зато с билетом на последний сеанс в один из гродненских кинотеатров.
Автор записки просил организовать ему встречу с начальником Белостокского УНКВД, к которому относился и Гродно, и сам расписал весь сценарий, вплоть до пароля.
«Интересная картина?», – спросит сосед по ряду. «Говорят, интересная», – ответит он.
Через полчаса встанет и пойдёт к выходу, а чекист должен выйти следом и сесть в машину на углу переулка.
— Провокация? – спросил начальник гродненского уездного отдела НКВД Одинцов, протягивая записку Бельченко.
Бельченко перечитал текст, подумал и кивнул одному из оперативников.
— Пойдёшь вместо меня. Возьми двоих сотрудников, а мы подождём в машине.
Так и сделали (осторожность у человека, прошедшего Среднюю Азию и афганскую границу, давно стала профессиональной привычкой).
Через сорок минут в машине рядом с Бельченко сидел мужчина лет сорока пяти, интеллигентного вида, в хорошем русском языке которого проскальзывал отчётливый польский акцент.
Незнакомец первым делом потребовал предъявить документы. О себе сообщил, что фамилия его Седловский, что за принадлежность к Компартии Польши он долго сидел в тюрьме и что освободила его Красная Армия.
«Он сказал, что мог бы назвать себя любой фамилией, тем более что никаких документов у него не было», – вспоминал потом Бельченко в беседах с историком Алексеем Поповым.
Седловский подробно рассказал о тех, кто не может примириться с новыми порядками, и попросил обратить внимание на девушку по имени Марыся, назвав её адрес. Девушка, по его словам, вела подозрительный образ жизни и часто отлучалась из дому.
А вот и подумайте, читатель. Бывший польский коммунист, без единого документа, сам выходит на НКВД и сдаёт молодую женщину.
Кто он? Идеалист или провокатор, сводящий счёты? Бельченко решил рискнуть и проверить.
Наблюдение за Марысей дало результат быстро.
Она оказалась как раз такой, какой описал Седловский, и красивой, и подвижной, причём подвижность эта имела отчётливую географию. Марыся то и дело ездила по железной дороге из Гродно во Львов, на промежуточных станциях встречалась с какими-то молодыми людьми, вела с ними короткие разговоры, что-то получала и что-то передавала.
Иногда отклонялась от маршрута и пересаживалась на попутные подводы, а то и на повозки, которые поджидали её (что для обычной пассажирки выглядело, мягко говоря, странно).
Молодые люди, встречавшиеся с ней, тоже отлучались из дому и встречались с другими людьми. Вырисовывалась цепочка организованной связи, и медлить было нельзя.
Марысю задержали.
И вот тут началось самое интересное. На первом допросе она категорически отрицала причастность к какому-либо подполью. Когда же ей предъявили маршруты и встречи, Марыся, после длительных препирательств, откинулась на стуле и посмотрела на Бельченко в упор.
— Поездки эти носят чисто личный характер, – сказала она с вызовом. – Интимный, если угодно. Я проституцией зарабатываю на жизнь.
Бельченко промолчал, выдержал паузу и перелистнул бумаги на столе.
Вот и представьте себе положение Бельченко. Ей вполне можно было поверить. Довоенная Польша в этом отношении не отставала от прочих европейских стран, а если говорить прямо, то шла впереди некоторых из них.
Проституция была легальна, женщины, занимавшиеся ею, состояли на санитарном учёте и проходили регулярные медосмотры, а до 1922 года в стране и вовсе действовали официальные дома терпимости.
Когда осенью 1939 года западные области вошли в состав СССР, советская власть получила вместе с территорией и это наследство.
«Женщин, торговавших своим телом, необходимо было в кратчайший срок приобщить к полезному труду», рассказывал Бельченко.
Да только вот беда, трудоустроить этих женщин в западных областях Белоруссии было негде, массовая безработица оставалась главным бичом рабочего класса бывшей Польши.
Решение нашли своеобразное (уж поверьте, читатель, это не шутка), этих женщин направляли на восток СССР, где рабочих рук не хватало.
Так что легенда Марыси была вполне жизнеспособной. Молодая, привлекательная женщина ездит из города в город, встречается с мужчинами, деньги при себе. Всё сходится, но Бельченко смутила одна вещь, которую он потом описал скупо, но точно: проститутки не пользуются подводами, поджидающими их на лесных просёлках. Проститутки работают на вокзалах, в гостиницах и на квартирах, а Марыся ездила по маршруту курьера.
Записки Попова сохранили важную деталь. Бельченко не стал загонять Марысю в угол, он сменил тактику, перейдя от допросов к беседам. Разница, на первый взгляд, ничтожная, а по существу огромная, потому что он перестал давить и начал разговаривать.
Марыся, к его удивлению, не прятала своих националистических убеждений и даже пыталась убедить его в своей правоте.
«В последующих беседах с Марысей Бельченко почувствовал зыбкость её убеждений», отмечал Попов.
Зыбкость, правда, не означала слабости. Марыся была девушкой с характером, и ломать её силой не имело смысла. Бельченко поступил иначе и дал ей возможность самой находить ответы на вопросы, которые сам же и ставил. Фактами, не криком.
Признаться, я и сам до сих пор не вполне понимаю, что именно переломило Марысю.
Убеждения, которые человек готов отстаивать перед начальником НКВД, просто так не рассыпаются. Может быть, она поняла, что подполье, за которое она рисковала свободой, уже работает на немцев, которые её собственную Польшу раздавили и оккупировали.
А может, Бельченко, человек по натуре скорее учитель, чем палач (он ведь несколько лет преподавал в Высшей пограничной школе, читал лекции по истории Гражданской войны), просто сумел разговаривать с ней на равных.
Так или иначе, Марыся заговорила и рассказала такое, от чего у гродненских оперативников, полагаю, округлились глаза. Сеть подполья была куда шире, чем предполагали, и организация имела свою структуру с комендантами во главе каждого звена и курьерами из самых надёжных людей, а шифрованные директивы шли из варшавского центра.
Гродненская ячейка была связана с организациями Львова и других городов. Оружие и боеприпасы хранились в схронах, о местоположении которых знали единицы.
«Каждый из членов подполья имел свою кличку и знал только второго или третьего человека», – рассказывал Бельченко.
«Враг номер один был для них, большевизм», – добавлял он.
В подполье шла борьба двух течений, где одни рвались к немедленным диверсиям, другие убеждали копить силы и ждать.
Марыся согласилась работать на НКВД.
«Бельченко пошёл на риск. А вдруг всё её поведение было лишь игрой, вызванной стремлением любой ценой освободиться и спасти организацию от провала?», – записал Попов.
Риск оправдался, и благодаря Марысе чекисты нашли помощников, собрали материалы и провели чекистско-войсковую операцию, в ходе которой арестовали руководителей подполья вместе с эмиссаром по кличке Стефан, который, как выяснило следствие, одновременно работал на две разведки, немецкую и британскую.
При обысках изъяли документы, иностранную валюту и оружие, в том числе немецкого производства (что лишний раз подтверждало связь подполья с гитлеровскими спецслужбами).
Но вот вам, читатель, сюжетный поворот.
Операцию на глухом хуторе, где чекисты захватили совещание подпольных комендантов, Бельченко провёл блестяще, но накануне в Белосток приехал заместитель наркома внутренних дел Белоруссии Духович и потребовал переставить людей по собственному разумению. До начала операции оставалось три часа, люди уже были на позициях.
— Я считаю необходимым изменить расстановку сил, – заявил Духович, разложив на столе карту.
Бельченко покачал головой.
— Товарищ заместитель наркома, люди на местах. Через три часа начинаем. Менять что-либо невозможно.
Духович покраснел и тут же снял трубку телефона, чтобы позвонить в Минск, наркому Цанаве. Жаловался, что его «не слушают и чуть ли не игнорируют».
Операция прошла без сучка без задоринки. К утру прибыл сам Цанава и первым делом отстранил Бельченко от должности (а тот только несколько недель как был назначен начальником управления).
Отстранили за невыполнение распоряжений вышестоящего руководства. Впрочем, в начале 1941-го НКВД разделили на два наркомата, и Цанава, возглавивший новый наркомат госбезопасности, назначил Бельченко начальником УНКГБ по Белостокской области.
Система наказала и тут же вернула, потому что заменить этого человека было просто некем.
А Стефан, арестованный эмиссар, на допросах сообщил, что кроме раскрытого центра существует ещё и запасной, состав и местонахождение которого ему не известны.
Если один штаб проваливается, на смену автоматически встаёт другой. Ждать подтверждения не пришлось, потому что после короткого затишья подполье возобновило работу, и диверсии участились.