В оперативной описи вещественных доказательств по делу № 39 за 1985 год значился предмет под номером четырнадцать: «Очки в пластмассовой оправе, стёкла без диоптрий, в левой дужке полость с ампулой неустановленной жидкости».
Жидкость установили быстро, курареподобное вещество, двадцать секунд и сердце останавливается, на коже следов не остаётся.
Владелец очков, полковник ГРУ Геннадий Сметанин, к тому моменту уже сидел в наручниках в купе проводников скорого поезда и требовал вернуть ему именно этот предмет.
Родился он в Чистополе, в Татарии, в 1949 году, и стал восьмым ребёнком в рабочей семье. Геннадий с детства усвоил, что пробиваться придётся, толкаясь локтями, и пробивался исправно.
Суворовское в Казани, общевойсковое в Киеве, а дальше Военно-дипломатическая академия и два иностранных языка, португальский с французским.
Карьера выглядела безупречно, и в августе 1982-го его посадили на лиссабонский рейс, назначив помощником резидента ГРУ.
Светлана, его жена, получила должность техсекретаря в посольстве. Начальство хвалило полковника за хватку и напористость, коллеги хвалили сквозь зубы.
«Все сослуживцы Сметанина отмечали его крайний эгоизм, карьеризм и страсть к наживе», – записано в книге «Империя ГРУ».
Именно страсть к наживе и привела его на теннисный корт.
До Лиссабона Геннадий спортом не увлекался от слова «совсем», а тут записался на самый дорогой платный корт в городе, где каждый второй игрок был при погонах или при дипломатическом паспорте (а иногда при том и другом).
Там блистал военный атташе посольства США полковник Джон Нортон. Сметанин присматривался к нему, искал удобный предлог и нашёл-таки. Явился на виллу американского атташе и предложил свои шпионские услуги.
За свои услуги он запросил миллион долларов.
Американцы, надо думать, поперхнулись. Лиссабон был крошечной оперативной точкой, и такие суммы здесь отродясь не крутились. Нортон отказал, но Сметанин поторговался (а торговаться он, судя по всему, любил не меньше тенниса) и умерил аппетит до трёхсот шестидесяти пяти тысяч, объяснив, что именно столько растратил из казённых денег.
ЦРУ это объяснение показалось подозрительным, его проверили на детекторе лжи, и полковник прошёл испытание, что называется, с холодным носом. Деньги выплатили, а с нового агента взяли расписку на двух языках.
«Я, Сметанин Геннадий Александрович, получил от американского правительства 365 тысяч долларов, в чем и расписываюсь и обещаю ему помогать», – гласил этот документ.
Ну а псевдоним ему подобрали издевательский, «Миллион». За то, что много о себе думал.
Вот и подумайте, читатель, человек пришёл продаваться по собственной инициативе, назвал цену и собственноручно расписался в получении денег.
Жену вербовать долго не пришлось…
Четвёртого марта 1984 года Светлана согласилась работать на американцев, а чтобы польза от неё была не только декоративная, перешла с комендантской должности на место машинистки в консульском отделе, где через её руки проходили закрытые бумаги.
«Семейный подряд» (так потом окрестят эту парочку в материалах дела) заработал с удвоенной энергией, и за полтора года муж провёл тридцать конспиративных встреч с людьми из Лэнгли.
Передал кадровый состав резидентуры КГБ в Португалии и агентуру ГРУ, тридцать три секретные директивы и данные о частях спецназа.
На допросе после ареста он за полчаса назвал больше тридцати фамилий и признался, что подрабатывал ещё и на японскую, и на шведскую разведки.
— А мы об этом тоже знаем, – следователь побарабанил пальцами по папке с делом. – Раньше надо было сознаваться!
Провалился «Миллион» дважды: сначала по мелочи, а потом по-крупному.
Седьмого ноября 1984 года, на торжественном приёме в посольстве по случаю годовщины Октябрьской революции, Светлана Сметанина явилась в бриллиантовом колье и браслете. На полковничью зарплату мужа такую красоту было не купить, и контрразведчики это заметили.
А летом 1985-го глава советского отдела контрразведки ЦРУ Олдрич Эймс, «наш» агент под псевдонимом «Людмила», передал в Москву список американских шпионов.
В списке значился и «Миллион».
Новость дошла до начальника ГРУ генерала армии Петра Ивашутина. Того говорят, едва не хватила кондрашка, ведь он лично, раз в несколько лет, встречался с кандидатами на повышение, и Сметанин был среди них незадолго до предательства.
Рукопожатие и напутственные слова, конверт с новыми звёздочками, а за конвертом, выходит, расписка на двух языках для правительства Соединённых Штатов.
В последних числах августа 1985-го подполковника Владимира Зайцева выдернули из отпуска одним телефонным звонком. Зайцев был заместителем командира группы «Альфа», и задание ему сформулировали коротко: найти и тихо «снять» полковника Сметанина.
«Снять» на языке спецназа означало задержать так, чтобы ни один человек вокруг не догадался, что произошло. Главное условие состояло в том, что американские кураторы агента должны как можно дольше считать, будто «Миллион» на свободе и продолжает работать.
Сметанин тем временем уже был в Москве и вёл себя до того подозрительно, что контрразведчикам оставалось только записывать. Ходил по квартирам бывших сослуживцев, пил чай, обнимался и щёлкал фотоаппаратом, а на обороте каждого снимка аккуратно выводил имя, звание и должность товарища.
Эти подписанные карточки, попади они в Лэнгли, обесценили бы работу десятков разведчиков за рубежом.
Когда через три недели супруги сели на казанский поезд (к матери Геннадия, а по версии Лубянки, попрощаться навсегда), Зайцев с группой захвата вылетел следом.
В Татарии его ждал сюрприз. Сметаниных окружали толпы родственников и друзей, от которых те не отходили ни на шаг, и брать шпионскую пару в такой обстановке было равносильно фейерверку посреди базара.
Зайцев ждал три дня. Двенадцатого сентября «наружка» доложила, что объекты приобрели авиабилеты на четырнадцатое. И тут подполковника кольнуло, а не блеф ли это?
В 1980-м похожим образом исчез из Москвы шифровальщик Шеймов, по одной из версий, через аэропорт Внуково, и купленные билеты оказались отвлекающим маневром.
Утром четырнадцатого интуиция подтвердилась самым неприятным образом, «наружка» потеряла обоих. Зайцев схватился за подшивку сводок слухового контроля и принялся перечитывать записи телефонных разговоров.
— Я тебе перезвоню позже, извини, мы только что с дороги, – эту фразу Геннадий бросил кому-то в трубку в день приезда в Казань и повесил трубку, не дожидаясь ответа.
«Слухачи» из 12-го отдела КГБ установили, что звонил двоюродный брат из посёлка Козловка. Зайцев расстелил на столе карту, и всё встало на свои места. Козловка лежала в восьмидесяти километрах от Казани, и прямо через неё проходила железнодорожная ветка на Москву.
До самолёта оставалось два часа, до поезда три. Зайцев уломал начальство отпустить его в Козловку и выслал туда разведдозор под командой своего зама Виталия Демидкина.
Сорок минут спустя Демидкин вышел на связь и доложил, что объекты на месте, пьют и гуляют с братом.
У Зайцева отлегло от сердца, но легче стало ненадолго, на станции брать по-прежнему нельзя, вся компания полезет провожать. Оставался один вариант, ждать, пока поезд тронется.
Записки Зайцева сохранили эту сцену до мелочей. Когда Сметанин с женой и двенадцатилетней дочерью поднялся в вагон, рядом с его купе стояла молодая женщина из «наружки».
«Она сильно волновалась и дрожала, – вспоминал Зайцев. – Я её обнял. Говорю: „Видишь, он на платформе, сейчас войдёт в вагон. Я тебе палец покажу, а ты засмейся”».
Девушка засмеялась, и шпион прошёл мимо, ничего не заподозрив. Через пятнадцать минут после того как поезд отошёл от Козловки, дверь купе заклинило.
Зайцев предложил помочь, отодвинул Сметанина в сторону, чтобы жена и дочь не видели, и его люди мгновенно подхватили полковника с двух сторон и утащили в соседний вагон.
«Мой коллега Виталий сразу с него парик и очки снял, – рассказывал Зайцев. – В очках был яд, но мы не знали об этом».
Потом Зайцев вошёл к Светлане и сказал, что у мужа неприятности на работе, пропал важный документ, и он срочно уехал.
«Мы тогда ещё не знали, что она тоже шпион», – добавлял он.
А вот и подумайте, Сметанин так рвался вернуть себе очки, что в Лефортово потом жаловался следователям, будто «альфовцы» нарочно испортили дверь купе.
Дверь, между прочим, заклинило случайно. Но стёкла без диоптрий и спецсредство в дужках были вовсе не случайностью – ЦРУ снабдило своего агента на случай провала. Капля жидкости на коже, и через двадцать секунд медики констатировали бы обычный сердечный приступ.
Светлану до Москвы не обыскивали, среди сотрудников для этого не нашлось подходящих людей. Ей надели наручники и осторожно ощупали одежду. Внимание привлёк тяжёлый кожаный пояс, расшитый чернёным серебром, слишком нарядный для поездки в плацкарте.
Когда пояс вскрыли, внутри оказались сорок четыре ячейки, в каждой лежал крупный алмаз. Камни, как установило следствие, достались Сметаниным от двоюродного брата, у которого они прятались в Козловке, тот когда-то работал на якутских приисках и унёс с собой кое-что на память.
Продай «Миллион» эти камешки за границей, и заветная цифра с шестью нулями перестала бы быть мечтой.
Казанской родне в тот же день ушла телеграмма от имени супругов, мол, срочно вызвали обратно за рубеж, отпуск закончился досрочно.
Московские знакомые были уверены, что парочка застряла у родителей, а кураторы из Лэнгли не подозревали ничего дольше всех, что и требовалось.
Первой сдалась Светлана, муж её заставил. Её показания помогли вывести из-под удара нескольких сотрудников ГРУ за рубежом, которых португальская контрразведка уже нащупывала.
Геннадий держался дольше, а на суде заявил, что вражды к советскому строю не испытывал и на измену пошёл, потому что «в ГРУ его не ценили как разведчика».
Уж поверьте, читатель, ценили. Триста шестьдесят пять тысяч долларов и кличка «Миллион» в платёжных ведомостях ЦРУ, пожалуй, свидетельствовали об обратном.
Военная коллегия Верховного суда вынесла приговор первого июля 1986-го. Геннадию вынесли исключительную меру наказания и конфискацию всего нажитого, Светлане дали пять лет колонии.
Приговор исполнили в том же году. Светлана отсидела срок, а в начале девяностых эмигрировала в Соединённые Штаты, куда муж так стремился попасть.
Мистер «Миллион» своего миллиона не дождался, зато расписку получил.
