«Бабушка в халате» оказалась умнее всех на приёме: почему Рокфеллер и Кеннеди зауважали жену Хрущёва
Полковник Кузовлев из охраны Хрущёва рассказывал о ней с нескрываемым почтением: молчаливая и экономная, но при этом до крайности требовательная. Повара, водители, и даже собственные дети трепетали перед ней. Самого Никиту Сергеевича так не боялись.
Нет, читатель, речь не о Фурцевой и не о Молотовой. Речь о крестьянке из села Василев, которая умудрилась жить без росписи с генсеком сорок три года, и при этом управлять им.
Охрана прозвала её Коробочкой (да, в честь гоголевского персонажа). У зятя Алексея Аджубея на этот счёт была короткая история:
В доме Нины Петровны действовало правило, которое заучивали быстрее таблицы умножения, которое гласило «Не задавай ненужных вопросов!»
Американец Уильям Таубман, угробивший два десятилетия на биографию Хрущёва, видел за этой суровостью не крестьянскую грубость, а, напротив, незаурядную образованность и почти пуританскую мораль.
Но вот что интересно, читатель, когда эту женщину увидели в Вене рядом с тридцатиоднолетней Жаклин Кеннеди, мир покатился со смеху.
Газеты написали такое, что и повторять неловко. Кто-то обозвал её «бабушка», кто-то ехидно заметил, что «Хрущёва выглядит так, будто сам Никита Сергеевич юбку надел».
Шёлковый костюм с цветочным принтом (шила его, к слову, советская портниха Нина Гупало) был окрещён «халатом».
Фотография облетела весь мир. Слева стояла признанная икона стиля, одевавшаяся у Олега Кассини и Живанши, а справа располневшая шестидесятиоднолетняя женщина с морщинистыми руками без маникюра.
Посмеялись, и зря. Но об этом чуть позже, а пока вернёмся на шестьдесят лет назад, в село Василев Холмской губернии, где 14 апреля 1900 года в крестьянской семье Петра Кухарчука появился на свет третий ребёнок.
Село было из бедных. Женщины работали на посадке свёклы у помещика за десять копеек в день, мужчинам платили чуть больше. Маленькая Нина с ранних лет крошила огромным ножом крапиву на корм свиньям, и шрам от того ножа остался у неё на всю жизнь.
По-украински она говорила с рождения, русскому научилась позже, в школе. Отец с матерью, скорее всего, не стали бы тратиться на девчачью учёбу, если бы школьный учитель не заявился к ним однажды вечером и не сказал прямо, мол, у вашей Нины голова не для крапивы и свиней.
Родители послушались, и двенадцатилетнюю девочку отправили к дядьке в Люблин, в гимназию.
А дальше помог случай, вернее, фронтовой командир отца, который замолвил слово перед епископом Евлогием. Тот устроил Нину в Холмское Мариинское училище за казённый счёт.
Через сорок лет она отплатит благодетелю короткой строчкой в записках:
«оплот самодержавия в Польше».
Большевистская закалка не знала благодарности.
Дальше судьба закружила её со скоростью, от которой и сегодня голова идёт кругом.
С училищем эвакуировалась в Одессу, в двадцать лет получила партбилет ВКП(б), а дальше был Польский фронт, и не канцелярия при штабе, читатель, а передовая, где агитировать приходилось под пулями.
Двадцатилетняя девчонка. Потом был ЦК компартии Западной Украины, где ей вручили женотдел, а осенью погнали в Москву, в Коммунистический университет Свердлова.
Не успела Нина оглядеться, как появилось новое назначение на Донбасс, город Бахмут, партшкола, и вот она уже втолковывает политграмоту угрюмым шахтёрам.
В начале двадцать второго тиф свалил её с ног чуть не насмерть. Спасла Серафима Гопнер, старая подпольщица с фантастической биографией (эта женщина однажды всерьёз пыталась организовать революционную ячейку в парижском Латинском квартале, и ведь не шутила). Гопнер же, едва Нина поднялась на ноги, летом отправила её в Юзовку, в нынешний Донецк.
Вот там, в Юзовке, осенью 1922-го, всё и случилось. Она преподавала политэкономию, он слушал лекции на рабфаке, с двумя детьми от первого брака, Леонидом и Юлией (первая жена Ефросинья не пережила тиф в 1919-м, был ещё краткий второй брак, но о нём Никита Сергеевич предпочитал не вспоминать).
Она знала четыре языка и читала книги, он читал с трудом. Они сблизились, стали жить вместе. Расписались? Нет. Не в 1922-м, и не в 1932-м, и не в 1952-м.
Но, забегая вперёд, скажу, что до штампа в паспорте дело дойдёт, и при обстоятельствах самых комичных.
Читатель, надеюсь, простит мне прыжок через тридцать лет, но иначе эту историю не рассказать.
За эти годы Нина Петровна родила троих детей (четвёртый, первенец Надежда не дожила и до года) и воспитала как своих пасынка и падчерицу мужа.
Она пережила ужас сталинских чисток, не отреклась от репрессированных знакомых (а за такое в тридцать седьмом и самого могли увезти ночью).
В 1943-м с фронта пришла страшная бумага на пасынка Леонида, ему было двадцать пять. Нина Петровна забрала к себе его осиротевшую дочку Юлию и растила её наравне со своими.
Сын Сергей рассказывал потом, что в доме существовал железный порядок: все дети учили английский, ходили на музыку, а мать специально просила школьных учителей не завышать им оценки.
«Пусть получают честные четвёрки», – говорила она, и попробуй возрази.
Когда в 1953 году Хрущёв возглавил страну, придворные быстро поняли расклад.
По воспоминаниям современников, те, кому нужно было чего-то добиться от генсека, иногда шли не к нему, а к ней. На вспыльчивого, импульсивного Никиту Сергеевича она действовала как тормоз на паровоз.
Она убедила мужа, что порядочным советским людям не пристало жить в Кремле (после чего Кремль открыли для посещений), а ещё настояла, чтобы он присмотрелся к американскому сельскохозяйственному опыту.
А потом случился 1959 год, и «Коробочку» повезли в Америку.
Биограф Уильям Таубман отмечал, что до Нины Петровны ни одна жена советского руководителя не сопровождала мужа за границу.
При Сталине место рядом с вождём зияло пустотой. Нина стала первой.
В Голливуде они с Никитой Сергеевичем фотографировались с Фрэнком Синатрой и Ширли Маклейн.
Бразильская писательница Дина Силвера де Кейров, наблюдавшая за ней на приёмах, потом писала:
«Нина своим присутствием смягчает обстановку, она держится с достоинством, никогда не окружена свитой».
Журналисты отметили её свободный английский и светские манеры. Но настоящий шок ждал всех после беседы Нины Петровны с Дэвидом Рокфеллером.
Миллиардер, не скрывая удивления, заявил, что советская первая леди прекрасно разбирается в экономике. Женщина, которая не пользовалась косметикой и одевалась подчёркнуто просто, разговаривала о финансах так, что банкир с Уолл-стрит развёл руками.
4 июня 1961 года, Вена, дворец Шёнбрунн, Венский саммит.
Кеннеди и Хрущёв пытаются договориться по Берлину и Лаосу (не получится ни по одному пункту). Рядом сидят две женщины с разницей в двадцать девять лет. Жаклин потом признавалась, что к этой встрече готовилась как к экзамену: вместе с мужем просматривала хронику визита 1959 года, изучала, как Нина Петровна двигается, во что одета, и заметила кое-что неожиданное.
«Насмешливая пожилая дама в простом наряде, прекрасно понимающая скромное очарование настоящих бриллиантов, которые спрятаны в вырезе кружевного платья», – так Жаклин описала соперницу.
Дамы вокруг, по её словам, щеголяли «в фальшивых жемчугах и мехах, которые выглядели вульгарно-опереточными».
А ещё Жаклин заметила, что Нина Петровна понимает по-английски раньше, чем слышит перевод, потому что она улыбается до того, как переводчик откроет рот.
«С этими русскими надо держать ухо востро», – вспомнила она слова своего кутюрье Олега Кассини.
Но самое точное наблюдение было другим. Жаклин разгадала то, что не заметили газетчики:
«Хрущёвы просто играли чету пожилых, умудрённых опытом родственников, приехавших учить молодого выскочку, решившего поиграть в политику».
Никита Сергеевич несколько раз за вечер сравнил Джона Кеннеди со своим сыном (жест, скажем прямо, унизительный на дипломатическом приёме).
А Нина Петровна молчала и улыбалась, как матушка, наблюдающая за чужими шалостями. Это была партия, разыгранная на двоих, и разыграна она была мастерски.
Спустя годы Жаклин Кеннеди напишет в мемуарах фразу, которую стоит привести дословно:
«Это оказалось загадкой из загадок. Горжусь тем, что её удалось разгадать».
Она говорила не о ядерном оружии. Она говорила о женщине в «халате».
А дальше случилось то, что случается с кремлёвскими жёнами.
В октябре 1964-го Хрущёва сняли. По словам Аджубея, Никита Сергеевич в тот вечер не стеснялся слёз, а Нина Петровна потом признавалась, что за сорок с лишним лет она ни разу не видела мужа настолько сломленным.
Его беспокоило, хватит ли четырёхсот рублей пенсии. Она успокаивала, говорила, что хватит. Семье предложили квартиру в Староконюшенном переулке, и тут обнаружилось, что для оформления документов нужно свидетельство о браке, а его нет.
Больше сорока лет «первая леди» Советского Союза юридически была сожительницей генсека. Расписались они в 1965-м, тихо, без торжеств, после сорока трёх лет совместной жизни.
Нина Кухарчук стала Хрущёвой.
Шелепин потом вспоминал о ней так:
«Очень скромная, всегда в стороне, никуда не лезла, никем не командовала».
Что ж, Александр Николаевич, тем, кто трепетал перед Коробочкой, виднее.
Никиты Сергеевича не стало в 1971-м. Дочери Елены годом позже. Нина Петровна прожила одна ещё двенадцать лет в Жуковке, во «вдовьем посёлке», на пенсию двести рублей. Дверь не запирала на замок, просто подпирала ручку палкой. Под конец жизни призналась: «Настоящей-то жизни я и не видала».
Её не стало 13 августа 1984 года, покоится на Новодевичьем.
Первая леди, которая сорок три года не была женой.
