В 1972 году Арманд Хаммер прилетел в Москву со ста тысячами долларов наличными в саквояже. Таможенники его не досматривали, потому что по указанию «с самого верха» американского миллиардера пропускали через границу без формальностей, как если бы он вёз не кэш, а партию учебников марксизма-ленинизма.
Через несколько дней он вылетел из Шереметьева в Лондон, и денег при нём уже не было. Зато в багаже лежало полотно Казимира Малевича из фондов Третьяковской галереи, подаренное благодарной министром культуры.
По одной из версий, осведомлённый американец, позже рассказавший об этих ста тысячах журналистам «Нью-Йорк Таймс», на следующий день после публикации был найден мёртвым. Совпадение или нет, судите сами.
Но обо всём по порядку. Вот и судите сами, читатель, какова была порода этого человека.
Арманд Хаммер родился в 1898 году в Нью-Йорке, в семье одесского эмигранта Джулиуса Хаммера, обосновавшегося в Бронксе. Папаша Джулиус был человеком идейным и горячим, он не только владел пятью аптеками и делал подпольные аборты, но ещё и стал одним из основателей Компартии Соединённых Штатов, получив членский билет под номером один.
Сына он назвал Армандом, что по-английски читается как «Arm and Hammer», то есть «рука и молот» (символ Социалистической рабочей партии, если кто не знал). Конкуренты впоследствии шутили, что при такой фамилии Хаммеру ничего не оставалось, кроме как сделаться коммунистическим капиталистом.
Осенью 1921 года двадцатитрёхлетний Арманд объявился в Москве, якобы затем, чтобы взыскать долг за поставленные Советам медикаменты. На деле долг мало кого интересовал.
Людвиг Мартенс, бывший неофициальный представитель Москвы в Вашингтоне, устроил молодому пройдохе встречу с самим Лениным. Вождь мирового пролетариата принял Хаммера 22 октября и беседовал с ним полтора часа.
«Если необходимо, я даже не буду дожидаться заседания Совнаркома, — пообещал Ленин. — Такого рода дело легко решить по телефону».
Хаммер вышел из кремлёвского кабинета с концессией на разработку асбестовых рудников под Алапаевском, а вскоре получил от вождя фотографию с дарственной надписью. Этот портрет стоял в калифорнийском доме миллионера до конца его дней.
Я полагаю, что Ленин, при всей своей проницательности, в тот день и представить не мог, какого джинна он выпускает из бутылки.
Впоследствии стало известно, что сам Ильич описал ситуацию с концессией в служебной записке весьма откровенно:
«Пусть это будет концессия, пусть даже фиктивная… Мы хотим показать и раструбить, что американцы клюнули».
Американец, однако, «клюнул» с таким аппетитом, что не подавился даже тогда, когда концессия начала приносить по двадцать тысяч долларов убытков ежемесячно. Рабочие на рудниках добывали асбест голыми руками, обещанное оборудование из Германии так и не доехало, а когда горняки забастовали, Хаммер без тени смущения попросил помощи у чекистов (и те, разумеется, помогли).
В 1926 году Хаммер был вынужден продать асбестовую концессию советскому правительству, но хитрец не растерялся. Как вспоминал его пиар-консультант Карл Блюмэй (со слов брата Армана, Виктора Хаммера), инициатива продавать за рубеж русские ценности исходила от Анастаса Микояна, который пообещал Хаммеру десять процентов комиссионных за реализацию картин из Эрмитажа.
А вот и подумайте, читатель, каков масштаб этого дельца: Хаммер не просто продавал чужое добро, он ещё и устраивал в Америке выставки под вывеской «Сокровища царей Романовых».
Вход стоил немалых денег, и от желающих поглазеть на царскую роскошь отбоя не было. То, что парча, серебро и ювелирные изделия Фаберже никакого отношения к Романовым не имели, а были просто конфискованным у населения антиквариатом, покупателям знать не полагалось.
Мало того (и вот это уже совсем скверная деталь), по утверждению того же Блюмэя, советские власти передали Хаммеру фирменное клеймо мастерской Фаберже, что позволяло производить качественные подделки.
— Хватит ему и комиссионных! — отрезал, по преданию, Сталин, когда некоторые члены Политбюро робко предложили наградить «Большого друга» орденом Красного Знамени.
Вождь народов, надо отдать ему должное, Хаммера раскусил и близко к себе не подпускал.
А вот Никита Сергеевич Хрущёв оказался сговорчивее, и с его приходом коммерческая деятельность Хаммера расцвела пуще прежнего. Осуществлялась она при посредничестве женщины, которая заслуживает отдельного рассказа.
Екатерина Алексеевна Фурцева, дочь ткачихи из Вышнего Волочка (отец, рабочий-металлист, погиб в Первую мировую), начинала свой путь на той же фабрике, где трудилась её мать. К сорока четырём годам ткачиха добралась до партийного олимпа, став первым секретарём Московского горкома, а в 1957 году вошла в Президиум ЦК КПСС, чего до неё не удавалось ни одной советской женщине (за исключением Елены Стасовой в далёком 1919-м).
Московские остряки называли её «Екатериной Третьей», а западные журналисты «железной леди», задолго до Маргарет Тэтчер.
Леонид Млечин, автор биографии Фурцевой в серии «ЖЗЛ», подробно описал, как в 1957 году она помогла Хрущёву отбиться от заговора «антипартийной группы» Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова.
Когда заговорщики уже предвкушали победу, Екатерина Алексеевна под предлогом, что ей нужно «выйти», добралась до своего кабинета и принялась обзванивать сторонников Хрущёва в Москве, чтобы те срочно собирали членов ЦК.
Маршал Жуков, сидевший на том же заседании Президиума и грозно заявивший, что армия за Никиту Сергеевича, организовал доставку делегатов военными самолётами. Хрущёв остался у власти. Но благодарности хватило ненадолго.
В 1960-м её сняли с поста секретаря ЦК и пересадили в кресло министра культуры (что для неё было унижением), а в октябре 1961-го и вовсе не включили в состав Президиума. У Фурцевой отключили телефоны правительственной связи и потребовали вернуть государственную дачу.
«Сильно подвыпив с горя, — вспоминал Сергей Хрущёв, — она решилась на отчаянный шаг. Но рука дрогнула, и обошлось».
Фурцеву выходили, оставили министром, но характер у Екатерины Алексеевны с тех пор сделался твёрже алмаза и холоднее питерского декабря. Если государство отобрало у неё государственную дачу, рассудила она, то она построит свою собственную.
И построила.
В Подмосковье, в посёлке Баковка, вырос особняк, обошедшийся, по оценке специалистов, в сто шестьдесят тысяч долларов. Для советского министра с месячным окладом в четыреста рублей сумма была фантастической, но желающих посодействовать нашлось в избытке.
Поговаривали, что строительные материалы (в том числе паркет) приобретались у Большого театра по льготным ценам по совету дочери Светланы. Как бы то ни было, одного внутреннего советского финансирования явно не хватало.
И тут на сцене появился старый знакомый.
Арманд Хаммер, по утверждению осведомлённых американских журналистов, вложил в отделку фурцевской дачи более ста тысяч долларов.
Камин и наборные полы, импортная сантехника – всё это было оплачено из кармана «Большого друга СССР». Уж он-то, старый жулик, умел быть бескорыстным, если это сулило выгоду. Биограф Хаммера Эдвард Эпстайн отмечал, что среди многочисленных дел и встреч американец «выделил в особый ряд встречи с Екатериной Фурцевой», при этом его привлекала не столько дама (женщина, по тому же замечанию, «не утратившая своей привлекательности»), сколько возможности, которые она открывала.
— Мы узнали, что в вашей коллекции нет картин Казимира Малевича, — произнесла Фурцева, пододвигая гостю чашку чая на даче, которую он же и обустроил.
Хаммер поставил чашку на блюдце и чуть наклонил голову, изображая учтивое внимание.
— Мы выбрали картину, которую сотрудники Третьяковской галереи считают одной из лучших работ периода супрематизма, и советское правительство просит вас принять её в дар.
Уж поверьте, читатель, этот человек умел держать лицо. Любая супрематическая работа Малевича стоила на Западе состояние, а тут ему подносили шедевр на серебряном блюдце (если точнее, то на фарфоровом, расписанном под хохлому). Но выдержка у Хаммера была отменная, и, подавив дрожь в руках, он зевнул с видом человека, которому предложили коробку сигар.
— Благодарю вас, Екатерина Алексеевна, — промолвил он со скучающим видом. — Я всегда придерживаюсь принципа: стоит ли отталкивать руку, протягивающую тебе подаяние?
Фурцеву от такой наглости чуть не хватил удар, а Хаммер, небрежно сунув полотно в свой бездонный портфель, заторопился к выходу, ибо от этих русских баб можно было ожидать чего угодно: сейчас одарила, а через пять минут отберёт и собак натравит.
Восьмого декабря 1972 года приказом Министерства культуры СССР номер четыре «Динамический супрематизм номер 38» Казимира Малевича, хранившийся в запасниках Третьяковской галереи с 1930 года, был официально извлечён и передан министерству, а оттуда попал в руки Хаммера.
Картину, написанную в 1915–1916 годах, сорок с лишним лет никто не видел, потому что русский авангард в Советском Союзе был под запретом. Теперь шедевр покинул страну навсегда.
А ведь могло быть и хуже.
Василий Пушкарёв, тогдашний директор Русского музея, человек отчаянной храбрости, получил аналогичный запрос от Министерства культуры ещё раньше, в том же 1972 году, и наотрез отказался выдавать свои работы Малевича.
«Музей не только сохранял всё наследие художника, — писал он впоследствии, — но и на протяжении всех лет отбивал все атаки Министерства культуры СССР, требовавшего расплат картинами Малевича за дар Хаммера. Русский музей выстоял и ни одной работы из своих стен не выпустил!»
Третьяковская галерея, к сожалению, не выстояла: в 1975 году по схожему сценарию из неё изъяли вторую работу Малевича, «Динамический супрематизм номер 57», которая через цепочку посредников оказалась в лондонской галерее Тейт.
Тем временем Хаммер не терял времени. Полученного Малевича он передал нью-йоркской галерее «Нодлер», а та в 1978 году продала картину знаменитым кёльнским коллекционерам Петеру и Ирене Людвиг за сумму, которая, по разным оценкам, составила от семисот пятидесяти тысяч до одного миллиона долларов.
Сам Хаммер утверждал, что шедевр стоил миллион, западные газеты писали о семистах пятидесяти тысячах, но даже по скромной оценке каждый доллар, вложенный в фурцевскую дачу, вернулся к нему десятикратно.
А что «подаренный» Эрмитажу «Портрет Антонии Сарате» кисти Гойи, которым Хаммер так щедро расплачивался за вход в кремлёвские кабинеты?
В советских коридорах ходили упорные слухи, что эксперты КГБ, осмотрев полотно, пришли к неутешительному выводу: оно «явно не принадлежит к числу шедевров великого испанца». Проще говоря, картина, купленная за шестьдесят тысяч долларов, по этой версии была подделкой.
Впрочем, академическое искусствоведение эту версию не разделяет, потому что у полотна задокументированный провенанс минимум с 1900-х годов (картина происходит из коллекции американского промышленника Хэвемайера), а хранители испанской живописи Эрмитажа в авторстве Гойи не сомневаются.
Но кого в Министерстве культуры начала семидесятых интересовали тонкости атрибуции, когда речь шла о «дружбе народов»?
Весной 1974 года Комитет партийного контроля при ЦК КПСС добрался до фурцевской дачи. Екатерина Алексеевна признала, что «допустила грубую ошибку», и дачу сдала, получив взамен компенсацию потраченных средств.
Планировалась отставка и даже исключение из партии. До этого не дошло. Двадцать четвёртого октября 1974 года, не дожив месяца до шестидесяти четырёх лет, Фурцевой не стало. Официальной причиной назвали сердечную недостаточность, и в семье версию о намеренном уходе отвергали наотрез.
Хаммер пережил её на шестнадцать лет и угас 10 декабря 1990 года в Лос-Анджелесе, в возрасте девяноста двух лет. Единственному сыну Юлиану он завещал двести пятьдесят тысяч долларов – сущие крохи на фоне многомиллионного состояния, оставленного внуку Майклу, и оскорблённый наследник прощаться с отцом не пришёл.
Когда же свели воедино все активы и долги старого пройдохи, выяснилось, что «миллиардер» Хаммер был должен кредиторам и государству сумму, сопоставимую со стоимостью всего его имущества, включая знаменитую коллекцию.
А «Динамический супрематизм номер 38» Казимира Малевича по сей день висит в Музее Людвига в Кёльне. Картина пережила обоих и продолжает дорожать, а на последних аукционах работы Малевича уходили за десятки миллионов.
Вот она, ирония-то, какова: и жулик прогорел, и министр не уберегла ни себя, ни шедевр, а краски на холсте по-прежнему свежи.