Иван Проскуров был из тех людей, про которых говорят, что сделал себя сам. Сын рабочего-железнодорожника с Запорожья, батрак у немцев-колонистов, вагранщик, комсомолец – в тридцать два года он стал начальником военной разведки всего СССР и заместителем наркома обороны.
Герой Советского Союза, медаль «Золотая Звезда» за номером тридцать три. Депутат Верховного Совета. Квартира в знаменитом «Доме на набережной». Казалось, государство не могло бы воздать больше. Оно и не стало, оно вынесло ему приговор и взялось за детей.
Начинал он, если честно, с самых низов. Подростком батрачил у немцев-колонистов под Хортицей за харч и копейки. Потом был завод, литейный цех, где он работал вагранщиком.
По партийному набору Иван попал в лётную школу в Сталинграде, а после неё быстро показал себя пилотом от бога (хотя сам признавался, что поначалу лётного дела побаивался).
Испания сделала из него героя.
Осенью 1936 года Проскуров пересёк нелегально франко-испанскую границу с документами на имя некоего чеха Солдатчика и вступил в ряды республиканских ВВС.
Сперва пришлось воевать на дряхлых французских «Потезах», советские лётчики называли их «протезами» и не без оснований, но когда из Союза прибыли скоростные бомбардировщики СБ, Проскуров пересел на них и принялся бомбить франкистов с такой точностью, что Николай Кузнецов, служивший тогда военно-морским советником при республиканцах, спустя годы написал:
«Когда ему предлагали лететь бомбить Гранаду или Малагу, он больше интересовался, хватит ли горючего, в какое время лучше появиться над объектом, и меньше всего думал о том, насколько это опасно».
В июне 1937-го Проскуров вернулся домой и стал Героем Советского Союза. Наградной лист прошёл через руки Сталина и тот зачеркнул в графе звание «старший лейтенант», написав сверху «майор». Одним росчерком пера карьера Проскурова набрала скорость, за которой мало кто в Красной армии мог угнаться: за три года он прошел путь от майора до генерал-лейтенанта авиации.
В апреле 1939-го ему поручили возглавить Разведывательное управление РККА.
Семья к тому времени жила на улице Серафимовича в «Доме на набережной», где ютилась советская элита, откуда открывался вид на Кремль и откуда людей по ночам забирали в чёрных воронках так часто, что некоторые квартиры к концу 1930-х меняли жильцов по пять раз.
Всего из двух с половиной тысяч жильцов дома органы в разные годы забрали более восьмисот человек. Соседские дети привыкли не спрашивать, куда делся мальчик с третьего этажа, и не удивляться, когда за чьей-то дверью неделями стояла тишина.
Дочь Лида позже вспоминала, как отец учил её плавать и ездить на велосипеде, покупал интересные книги, водил в Кремль на правительственные приёмы. Жизнь казалась прочной и счастливой.
Но должность начальника разведки в сталинском государстве была не проста: надо было докладывать то, что хочет слышать начальство, а Проскуров этому так и не научился.
Летом 1940 года, когда Гитлер разгромил Францию и весь мир ждал немецкого десанта в Британию, Сталин, если верить свидетельствам приближённых, был убеждён, что война на Западе затянется и обойдёт Советский Союз стороной.
Проскуров эту картину мира разрушил, он, выступая на Главном военном совете, заявил, что десант немцев в Англию в 1940 году невозможен. Для Сталина это прозвучало едва ли не как вызов.
«Вы вводите в заблуждение Политбюро», – бросил он начальнику разведки.
Для Проскурова это был конец, и действительно, в июле 1940-го его сняли с должности.
Дальше началась медленная и унизительная карусель.
Сначала он стал заместителем командующего ВВС Дальневосточного фронта, потом помощником по дальнебомбардировочной авиации.
Тимошенко докладывал Сталину, что генерал «капризничает и перебирает должности». После очередного такого звонка Иван Иосифович долго молчал, затем тихо сказал другу Гавриилу Прокофьеву, с которым вместе летал ещё в тридцать шестом:
«Понимаешь, Гаврюша, не пойму, чего этот лысый добивается».
В мае 1941-го его с понижением отправили командовать ВВС 7-й армии в Карелии. На воскресенье 22 июня Проскуровы запланировали семейную вылазку за город.
Рассвет того дня изменил всё. Проскуров в первые часы отдал приказ рассредоточить самолёты с аэродромов, и где-то его послушали, а где-то нет.
Через пять дней, 27 июня, за ним пришли. Его этапировали на Лубянку и предъявили обвинение: участие в «военной заговорщической организации».
Потянулись допросы. За ними то, что в следственных документах обтекаемо именовалось «мерами физического воздействия»: на деле это были резиновые палки и бессонные стояния по много часов.
Во всём уголовном деле Проскурова против его фамилии осталась единственная запись: «Виновным себя не признал».
А в это время в Москве, в квартире 202 на улице Серафимовича, к жене и дочерям уже явились описывать имущество. Лида позже вспоминала:
«Мама сидела за столом в столовой, ей давали подписывать какие-то бумаги. Позже я узнала, что шла опись конфискованного имущества».
Семье велели ехать в эвакуацию. Александре Игнатьевне прямо сказали: если останетесь, то заберём детей. Добраться до Южного речного порта помог Хаджи-Умар Мамсуров, старый товарищ Ивана по испанской войне, один из немногих, кто не отвернулся. Они поплыли в Куйбышев.
Куйбышев в октябре 1941-го был городом куда эвакуировались. Туда перебрались правительственные учреждения, иностранные посольства, часть Большого театра. Туда же, в ночь с 15 на 16 октября, центральный аппарат НКВД вывез самых важных своих заключённых из московских тюрем. В их числе был и генерал Проскуров, арестант под номером двадцать один в этапном списке.
Семья не знала, что отец был в том же городе, за несколькими кварталами, в тюрьме НКВД. Они дышали одним куйбышевским воздухом, над ними висело одно и то же октябрьское небо, и не подозревали об этом.
Мать писала письма во все инстанции и получала один ответ, что осуждён на десять лет без права переписки. Это была стандартная ложь, которой государство успокаивало родственников тех, кого уже не было в живых.
Дочь Лида, которой в тот год исполнилось четырнадцать, вспоминала:
«Нас волновала судьба отца. Мы продолжали писать. Ответ был один».
Скоро задержали мать. Александра Игнатьевна оказалась во внутренней куйбышевской тюрьме, где от неё добивались показаний и требовали отречься от «врага народа».
— Мой муж кристально чистый человек, – отвечала она следователю. – Это недоразумение. От мужа не откажусь.
Она получила пять лет ссылки.
Четырнадцатилетняя Лида и семилетняя Галя остались в чужом городе вдвоём. Ни продовольственных карточек, ни денег, ни взрослого рядом, если не считать добрых хозяев, к которым их поселили и которые помогали чем могли.
Девочек тоже вызывали на беседы. Там женщина-следователь стучала кулаком по столу и кричала на Лиду:
«Мы покажем вам, генеральские доченьки!»
В четырнадцать с половиной лет Лида вернулась с одной из таких бесед седой. Пришлось отрезать косы.
Двадцать восьмого октября 1941-го (немецкие танки к этому дню подошли к Москве на расстояние шестидесяти километров) на окраине Куйбышева, в дачном посёлке Барбыш, расстреляли двадцать человек. Суда не было, было предписание наркома Берии за номером 2756/Б: прибыть в Куйбышев, привести приговор в исполнение.
Среди расстрелянных были бывшие командующие округами, начальник Академии ВВС, дважды Герой Смушкевич, которого вынесли к месту казни на госпитальных носилках. Девятым номером в этом списке шёл генерал-лейтенант авиации Проскуров. Ему было тридцать четыре года.
В том же году на оккупированной Украине погиб его отец, старый рабочий Иосиф Проскуров. Немцы убили его за то, что сын дослужился до советского генерала.
Мать и дочери вернулись из ссылки, когда Сталина не стало. В 1954-м Военная коллегия пересмотрела дело и реабилитировала Ивана Иосифовича «за отсутствием состава преступления». Следом реабилитировали вдову и детей.
Посёлок Барбыш давно растворился в промышленных кварталах разросшейся Самары. На его месте стоит скромный памятный знак: «Установлен на месте захоронения жертв репрессий 30-40-х гг. Поклонимся памяти невинно погибших».
Знак, надо сказать, весьма скромный.
