Утром 25 октября 1956 года пять танков Т-34 с лязгом выкатились на перекрёсток бульвара Ференца и улицы Юллёи. Головная машина развернула башню и встала у главных ворот казармы Килиана.
Полковник Пал Малетер получил приказ выбить мятежников из здания, и он его выполнял добросовестно, снаряды крошили фасады домов, откуда стреляли повстанцы.
Никто из очевидцев в тот час не заподозрил бы, что через считаные дни этот же полковник станет министром обороны революционного правительства, а через полтора года его приговор будет окончательным.
Но прежде чем рассказать, как именно полковник докатился до последней черты, стоит сказать пару слов о том, откуда он вообще взялся.
Пал Малетер родился 4 сентября 1917 года в словацком городке Эперьеш (ныне Прешов) в семье преподавателя юридической академии. Городок после Первой мировой метался между Венгрией и Чехословакией, как чемодан на вокзале, и молодой Малетер, начавший учиться на врача в пражском Карловом университете, тоже метался: два года помучил анатомические атласы, бросил медицину и в 1938-м поступил в будапештскую Академию Людовики, кузницу венгерского офицерства.
Уже в 1941 году свежеиспечённый лейтенант топал на Восточный фронт.
А вот тут, читатель, нужна оговорка. Венгерские части творили на оккупированных территориях такое, что местные жители говорили: мадьяры хуже немцев.
В одном только Коротоякском районе Воронежской области оккупанты лишили жизни свыше тысячи жителей (из них двести восемьдесят семь детей), а пятнадцать тысяч человек подвергли насилию и издевательствам.
Под Острогожском заминировали печку барака, где содержались шестьсот военнопленных.
«Оккупанты с берегов Дуная хуже немцев», – вспоминали потом жители воронежских сёл, и фронтовики эти слова подтверждали.
Разгром 2-й венгерской армии Воронежским фронтом зимой 1943 года стоил мадьярам более ста тысяч павших и пленных, и считать катастрофу на Дону расплатой за Коротояк у наших солдат были все основания.
Лейтенант Малетер успел повоевать в этом пекле, а в 1944-м попал в советский плен.
И здесь начинается та часть биографии, которая заставляет крепко задуматься о том, какие именно принципы двигали будущим «героем свободы». В плену Малетер не скрывал антинацистских настроений (или, может, просто понял, на чью сторону клонится война), и советские спецслужбы отправили его в школу, готовившую партизан-парашютистов. Ведь надежд на подпольную компартию Венгрии было немного: та была парализована арестами и в разгар войны реорганизовалась в полулегальную «Партию мира».
— Готов воевать против немцев? – спросили его на отборе.
Малетер кивнул, и его забросили в Трансильванию командиром диверсионного отряда. По отзывам, воевал он храбро, получил капитанское звание и заслужил красную партизанскую звезду, с которой потом не расставался до конца жизни.
В 1945-м двадцатисемилетний авантюрист (я полагаю, это слово тут вполне уместно) вступил в коммунистическую партию, а годом позже его назначили начальником охраны правительства и президента новой Венгрии.
Карьера складывалась на зависть, и к 1953-му Малетер дослужился до полковника, правда должность выглядела скромно: командир вспомогательных инженерных батальонов при министерстве обороны, проще говоря, стройбат.
Вот и судите сами. Человек за десять лет успел побывать хортистским офицером на Восточном фронте и советским диверсантом, партизанским командиром в Трансильвании, а после войны пересидел в тихом стройбатовском кресле до лучших времён.
Таких оборотистых биографий в послевоенной Восточной Европе хватало, но мало кто менял стороны с такой скоростью, когда подворачивался случай.
Случай подвернулся 23 октября 1956 года. Будапешт взорвался. Двухсоттысячная демонстрация снесла памятник Сталину (от него остались одни сапоги на постаменте, и этот образ запомнился всей Европе) и штурмовала Дом Радио.
Повстанцы захватывали оружейные склады, ночью в город вошли советские танки, а часть венгерских солдат уже срывала красные звёзды с фуражек и уходила к восставшим.
Министр обороны Иштван Бата, бывший профсоюзный функционер и верный человек Ракоши (что по военным меркам тех лет было как диплом повара у командующего фронтом), 25 октября поручил полковнику Малетеру навести порядок у казарм Килиана и разгромить мятежников в переулке Корвин. Малетеру выделили пять танков, десятую часть всей будапештской бронетехники.
— Действуйте решительно, – бросил Бата и положил трубку.
Малетер прибыл к казармам, расставил танки, и головная машина открыла огонь. Что произошло дальше, историки до сих пор описывают по-разному.
Венгерский писатель Ласло Дюрко утверждал, что Малетер лично приказал танкистам стрелять по повстанцам. Воспоминания командира Понгратца это подтверждают:
«Малетер прибыл в десять утра с пятью танками, установил один у главных ворот, и танк стрелял по домам напротив, где засели повстанцы».
Несколько часов полковник честно выполнял приказ.
А потом что-то щёлкнуло.
«Уже первые часы у казарм Килиана убедили его, что повстанцы не кучка мятежников, а реальная сила, которая не рассеется от нескольких выстрелов», – писал обозреватель Политком.ру.
К вечеру 25-го или к утру 26-го Малетер вступил с повстанцами в переговоры, а потом позвонил в Министерство обороны и сообщил, что перешёл на сторону восставших.
По некоторым сведениям, перед тем он передал в штаб, что ведёт «тяжёлые бои», и потребовал боеприпасы с оружием, которые тут же переправил повстанцам. Расчётливо, ничего не скажешь.
Для будапештских мальчишек с бутылками зажигательной смеси появление полковника-перебежчика стало подарком.
«Подобно декабристам на Сенатской площади, они ждали прихода офицера с густыми эполетами», – заметил тот же обозреватель.
И офицер явился, да ещё какой, два с лишним метра росту, партизанская звезда на кителе и пять танков в придачу.
«Армия с нами!» – закричали на площади.
А вот тут, уж вы мне поверьте, начинается самая интересная часть.
Малетер, перейдя к повстанцам, и не думал изображать демократа. Историк Виктор Себастьен отмечал, что полковник «всю революцию носил красную партизанскую звезду и при каждом удобном случае подчёркивал, что он коммунист».
Повстанческих полевых командиров вроде Понгратца (ему тогда было двадцать четыре, и он командовал обороной Корвинова переулка) Малетер раздражал. Понгратц не доверял полковнику и отказывался ему подчиняться, а другой видный повстанец, Йожеф Дудаш, тоже держался особняком.
Малетер, со своей стороны, пытался навести армейскую дисциплину и даже отдал приказ расправиться с несколькими боевиками за самосуд (что для «борца за свободу» поступок, согласитесь, неоднозначный).
Карьера при этом неслась галопом: 29 октября Малетера назначили министром обороны, а 2 ноября произвели в генерал-майоры.
За неделю из стройбатовского полковника в генералы и министры, это был рекорд даже по меркам революционного Будапешта.
А 3 ноября 1956 года свежеиспечённый генерал отправился на советскую военную базу Тёкёль, что под Будапештом, вести переговоры о выводе советских войск.
Тут надо напомнить, что к этому моменту Имре Надь уже объявил о выходе Венгрии из Варшавского договора и обратился в ООН. Москва, разумеется, списывать Венгрию со счетов не собиралась, и переговоры в Тёкёле были ловушкой.
Около полуночи с 3 на 4 ноября глава КГБ генерал Иван Серов лично приказал арестовать венгерскую делегацию. Советский офицер, участвовавший в операции, вспоминал, как зашёл к Малетеру с требованием отдать приказ войскам не стрелять.
— Отдайте приказ вашим частям не открывать огня, – сказал он.
Малетер стиснул челюсти и молча уставился на него.
«Он смотрел на меня, как зверь», – рассказывал потом офицер.
Малетер отказался, но это уже ничего не решало: на рассвете началась операция «Вихрь», маршал Конев бросил на Будапешт семнадцать дивизий, а полковник-генерал-министр уже сидел под замком.
Суд был закрытым, тянулся с февраля по июнь 1958 года и являл собой чистейший фарс. Приговор согласовали с Москвой задолго до слушаний: Андропов (тогда ещё не председатель КГБ, а советский посол в Будапеште) обсуждал с венгерскими товарищами и обвинения, и сроки.
15 июня Малетера приговорили к высшей мере наказания за заговор и государственную измену, а на следующее утро приговор был исполнен в отношении Малетера, Имре Надя и журналиста Миклоша Гимеша.
Останки завернули в промасленную бумагу и предали земле за стенами изолятора, а позже перенесли на безымянный участок 301, без табличек, под чужими именами.
В июне 1989 года, когда коммунистический режим доживал последние месяцы, Малетера, Надя и ещё троих провели торжественную церемонию прощания и предали земле с почестями.
Четверть миллиона будапештцев вышли на улицы, оркестры играли траурные марши, а газеты печатали портреты «рыцарей свободы». Шестой постамент оставался пустым в память о всех, кого забрала та осень.
А ещё именем Малетера назвали сорт горной сосны, карликовый, метр двадцать в высоту через десять лет роста.
И это в честь человека ростом за два метра, в честь генерала, который за одну неделю вырос из стройбатовского полковника в министра обороны, а потом сделал ставку и проиграл, выбрали самое маленькое дерево, какое нашлось в каталоге. Садоводы, те ещё шутники.