Утром 24 января 1942 года начальник лагпункта «Лесорейд» Марк Ретюнин собрал охранников и объявил, что баня сегодня работает только до обеда, всем надо успеть.
Вохровцы потянулись мыться, как обычно, как сотни раз до этого. Когда последний из них зашёл в предбанник, инициативная группа разоружила вахтенных, и тех, кто мылся, и тех, кого взяли в казарме.
Ретюнин повернулся к заключённым и негромко сказал: начинаем.
Нет, слишком быстро, пожалуй, начну я сегодняшний рассказ читатель, чуть раньше.
В системе ГУЛАГа «Лесорейд» был местом, по меркам лагерного мира, почти приличным. Небольшой лагпункт стоял в шести километрах от посёлка Усть-Уса на берегу Печоры, двести с небольшим человек пилили лес.
Из двухсот сто восемь сидели по 58-й статье, двадцать семь из них бывшие троцкисты (что по тем временам само по себе означало отсроченный приговор).
К началу зимы 1941 года в «Лесорейде» не было даже оперативного состава НКВД, некого было ставить, всех подходящих людей война забрала на фронт. Значит, некому было и доносить.
Начальника звали Марк Андреевич Ретюнин, архангельский крестьянин, тридцати трёх лет.
В 1929-м его судили за ограбление банка и дали тринадцать лет, потом срок снизили до десяти и в тридцать седьмом освободили досрочно.
Выйти на волю не получилось, и его оставили работать в Воркутлаге вольнонаёмным (что на казённом языке называлось «добровольно-принудительным порядком»).
Он вырос в начальники лагпункта, хозяйство держал исправно и одинаково пользовался уважением у охраны и заключённых.
По вечерам Ретюнин брал томик Шекспира и читал вслух, просто потому что нравилось. Строку из «Короля Лира» про тех, кто упал на низшую ступень, повторял так часто, что её, наверное, все двадцать семь троцкистов в лагпункте знали наизусть.
Зубчанинов, проработавший рядом с ним четыре года, вспоминал, что «он был из тех крестьянских парней, которых во время коллективизации судили как бандитов».
Я думаю, это точное попадание. Его раздавили, а он выправился, поднялся, дослужился и всё равно остался по ту сторону забора, где всегда можно снова переломить.
Осенью сорок первого по Воркутлагу расползлись слухи. Говорили, что наверху уже составлен приговорить к высшей мере всех по 58-й статье, а троцкистов в первую голову. Заключённый Городин, переведённый к тому времени на другой лагпункт, потом воспроизвёл их разговор.
— Я получил по рации приказ вывести всех троцкистов в расход, – Ретюнин говорил ровно, без повышения голоса, как о деле решённом. – Так вот я и думаю, зачем ждать? Не лучше ли пробиться на фронт, к какой-нибудь части? Или партизанить в тылу у немцев?
Городин смотрел на него и молчал.
Подтверждения тому приказу документально не нашлось, но страх был настоящий. Ретюнин сам видел 1938-й год в Воркутлаге и знал, на что способны органы без малейших угрызений совести.
К тому же с 22 июня по всем лагерям вышел приказ НКВД об ужесточении режима. Тех, кто уже отсидел срок, перестали освобождать, переписку с родными обрезали и охрану перевели на военное положение.
Петля затягивалась, и у Ретюнина, судя по всему, не было сомнений, что рано или поздно она затянется окончательно.
В августе сорок первого он начал готовиться, как умеют только люди, которым нечего терять. Со склада Воркутлага списывал белые меховые полушубки, валенки и продовольствие, куда больше, чем требовалось на двести человек.
Начальство доверяло, вопросов не задавало. В декабре на квартире у Ретюнина прошли три тайных собрания, о плане знало не больше двадцати человек.
О каждом из четырёх главных организаторов скажу отдельно.
Идеологом выступал Алексей Макеев, бывший управляющий трестом «Комилес», арестованный в тридцать восьмом по делу право-троцкистской организации в Коми АССР, человек с опытом руководства большим производством и, видимо, с ещё большей обидой на власть.
Начальником штаба стал Михаил Дунаев, прораб лагпункта.
Завхозом был Иван Зверев, бывший офицер по 58-й статье.
Масштаб плана был совсем не лагерным. Макеев на декабрьских собраниях разворачивал его по пунктам, и от его спокойного голоса становилось немного не по себе, слишком ровно все получалось.
На одном из таких вечеров, когда Макеев в последний раз обвёл пальцем маршрут на карте, кто-то из участников спросил:
— А если не примкнут местные?
Макеев аккуратно сложил карту.
— Примкнут, – сказал он. – Скажешь людям, что колхозов больше нет и склады открыты, непременно примкнут.
Сначала Усть-Уса: нужно было захватить районную администрацию, лишить её связи с Сыктывкаром.
Потом бросок на Кожву, где проходила железная дорога, нервный узел всего Севера.
От Кожвы сразу в два конца, одна колонна к Котласу, другая на Воркуту, по пути вскрывая лагерные зоны и прибавляя освобождённых к отряду. Зиму выбрали по расчёту, потому что по зимникам обозы идут быстро, а летом в этих болотах никуда не пройдёшь (и это при всём прочем была самая рациональная часть всего замысла).
Можно ли было, спросите вы, читатель, всерьёз рассчитывать на успех с двумястами людьми против системы, которая держала только в Коми АССР триста тысяч заключённых?
На этот вопрос ответа нет. Но когда перед человеком стоит выбор между приговором через полгода и приговором прямо сейчас, он иногда выбирает тот, который хоть на что-то похож на действие.
И вот 24 января. Охрана заперта в овощехранилище (один вохровец не пережил разоружения, второй ранен). Ретюнин вышел на середину зоны.
— Кто идёт? – спросил он, и в ответ молчание.
Пятьдесят девять из двухсот ушли молча кто куда, восемьдесят два остались стоять.
Лагерную форму ВОХР надели поверх своего, обоз из восьми подвод с провизией выстроили в колонну и двинулись к Усть-Усе под видом плановых учений охраны.
На восемьдесят два человека приходилось двенадцать винтовок да четыре нагана, что меньше, чем у одного взвода.
До полуночи в посёлке шли бои. Почту захватили, телефонную связь обрезали, из КПЗ выпустили тридцать восемь человек, двенадцать тут же встали рядом.
Аэродром и пароходство взять не удалось, зато в деревне Акись перехватили оружейный обоз ВОХР и вооружились прилично. Наутро отряд занял деревню Усть-Лыжу. В сельпо Макеев оставил продавщице расписку от имени «Отряда особого назначения №41».
В Москву донесение дошло только двадцать пятого.
Берия отреагировал двадцать восьмого, расписался под приказом об «уничтожении вооружённого бандитского выступления» и разослал директиву по всем лагерям Союза.
Вот и судите, читатель. Для преследования снарядили отряд ВОХР в спешке, почти без тёплого обмундирования, хотя на дворе стояло под сорок градусов (что было, мягко говоря, плохой идеей). Через несколько дней погони половина отряда обморозилась и отказалась идти дальше.
Ретюнин уходил на север.
Двадцать девятого, в охотничьей избушке в верховьях Лыжи, оставшиеся двадцать шесть человек собрались на совет. Решили рассыпаться на группы и уходить в Большеземельскую тундру, к ненцам-оленеводам, там можно переждать, а дальше будет видно.
Не вышло, потому что первого февраля основную группу, одиннадцать человек со всем руководящим составом, накрыли у реки Малый Тереховей в 175 километрах от Усть-Лыжи.
Окружили, деваться было некуда, и начался бой, который длился двадцать три часа. Когда патроны кончились, Ретюнин нажал на курок сам, Дунаев следом, и с ними ещё четверо, двоих взяли живыми.
Последняя пятёрка сдалась шестого марта, трое там и остались. В донесении написали несколько слов: «трудно конвоировать до ближайшего села».
Следствие с применением «специальных методов» тянулось больше полугода, и шестнадцатого сентября 1942 года пятьдесят человек вывели в расход, восемнадцать получили новые сроки.
Начальника оперотдела и начальника политотдела Воркутлага сняли с должностей за то, что проморгали подготовку, начальника местного райотдела НКВД уволили за трусость.
По всем лагерям страны разослали директиву с подробным разбором случившегося, и в следующие два года доля осведомителей выросла с одного до восьми процентов, так что каждый двенадцатый заключённый теперь доносил на соседа.
