Воронеж в начале века был городом купцов, мещан и ремесленников. Одну из суконных лавочек на окраине держал Гирш Крейзер, чей отец когда-то отдал царю четверть века солдатской службы кантонистом и за это получил в награду разрешение жить там, где живут все остальные (по тем временам это было сродни выигрышу в лотерею).
Мальчик Яков успел окончить гимназию, потерять мать, не одолевшую чахотку, а в двадцатом году и отца, забранного тифозной горячкой. Круглый сирота с братьями на руках, ещё не достигнув шестнадцати лет, он записался добровольцем в Красную Армию, потому что больше идти было попросту некуда.
И вот дальше начинается история, которую хочется назвать «карьерой по уставу». Тринадцать с небольшим предвоенных лет Крейзер служил в одной и той же Московской Пролетарской дивизии, прошагав от взвода до должности командира этой самой дивизии.
Если нужно было выставить образцовый почётный караул для иностранных гостей, вызывали батальон Крейзера. Если требовалось показать новое тактическое учение, показывал Крейзер.
Тихий, улыбчивый, с короткой стрижкой «ёжиком» и пронзительными карими глазами, он производил впечатление человека, которого ничем на свете не выведешь из равновесия.
Летом тридцать шестого года на Алабинском полигоне маршал Тухачевский лично разработал план батальонного учения, и майор Крейзер показал такой наступательный бой, что Тухачевский потом написал о нём две статьи в «Красной звезде».
«Мыслящий и перспективный командир», сказал маршал.
За те учения Крейзеру дали орден Ленина (ему тогда шёл тридцать первый год).
Признаюсь, меня это удивило: орден Ленина за учения, не за войну.
А через год Тухачевского приговорили, и вместе с ним вся Пролетарская дивизия оказалась под косым взглядом. Крейзера это обошло каким-то чудом, и пока аресты выкашивали старших командиров, он быстро шёл вверх по лестнице, освобождавшейся страшной ценой.
А потом наступил июнь сорок первого.
Накануне войны дивизия провела очередное учение на том же Алабинском полигоне, итоги решили подвести в начале следующей недели. Но в воскресенье утром из репродуктора прозвучало слово «война».
Крейзеру приказали гнать дивизию через всю Белоруссию, к Борисову, и любой ценой закрыть переправы на Березине. Погрузились в эшелоны, доехали до Орши, оттуда бросили пешим маршем, а штаб 20-й армии по незнанию обстановки ещё и задержал их на сутки.
Когда головные полки наконец добрались до Березины, передовые немецкие танки уже подходили к городу с запада, дивизия буквально с колёс, через три часа после выхода на рубеж, приняла бой.
Вот и представьте, читатель, картину. Немцы за неделю прошли триста пятьдесят километров, взяли Минск, путь на Москву казался открытым. Против дивизии Крейзера, растянувшейся на пятьдесят километров вдоль Березины, шла сотня немецких танков при полном господстве в воздухе.
Утром полторы сотни бомбардировщиков отутюжили позиции.
«Массированный налёт, неспроста», – сказал Крейзер, подсчитав самолёты.
После бомбёжки танки смяли подразделения на плацдарме и прорвались к мосту. И тут Крейзер бросил в контратаку танковый полк, заранее припрятанный в лесу. Лес огласился рёвом моторов, и вперёд рванулись БТ-7, а с ними новенькие Т-34, которых немцы ещё не видели.
За четыре дня боёв дивизия сожгла около шестидесяти танков и положила до трёх тысяч солдат противника. Потери 18-й танковой были такими, что сам Браухич, главком сухопутных сил рейха, потребовал объяснений, и начальник Генштаба Гальдер аккуратно зафиксировал его беспокойство в своём служебном дневнике.
А немецкие пропагандисты тем временем решили сработать по-своему. С самолётов, вместе с бомбами, полетели листовки: дескать, русские солдаты, кому вы доверяете свою жизнь, ваш командир еврей Янкель, сдавайтесь, а с ним поступайте, как полагается.
Листовку подобрали и принесли на КП. Крейзер взял бумажку, прочитал, помолчал секунду.
— Янкелем меня звали дома, – сказал он, складывая листок вчетверо. – Мать с отцом так называли. Хорошее имя, горжусь.
И повернулся к карте, где надо было решать вещи поважнее.
Бойцы сложили про командира строевую песню, причём без всякого указания сверху.
«Нас Крейзер в бой зовёт», – пели они. Уж вы мне поверьте, читатель, в сорок первом году, когда солдаты на передовой по собственной воле вставляют в песню фамилию еврея-комдива вместо фамилии Верховного, это дорогого стоит.
А Крейзер тем временем изобрёл приём, который спас его людей. Он заметил, что немцы панически боятся ночных действий и с темнотой прекращают атаки.
Каждый вечер, дождавшись сумерек, пехота грузилась на машины и под прикрытием арьергардов откатывалась километров на десять-двенадцать.
Утром Гудериан обнаруживал перед собой пустые окопы, осторожно полз вперёд, а к полудню натыкался на свежую оборону уже на новом рубеже. Так продолжалось одиннадцать суток, изо дня в день, и 18-я танковая оставила на этой дороге половину своих машин.
Двенадцатого июля осколок достал и самого Крейзера, но он остался в строю, а за выигранное время резервные дивизии 20-й армии закрепились по Днепру.
Золотую Звезду Героя ему вручили двадцать второго июля, в разгар всеобщей катастрофы, когда командиров за отступление не награждали, а судили.
Крейзер стал одним из первых пехотных комдивов, удостоенным этого звания в Отечественную, и это в те дни, когда Ставка раздавала ордена со скупостью.
Война потащила его дальше. Весной сорок второго, под Харьковом, он оказался замом командующего 57-й армии, угодившей в Барвенковский котёл. Советские потери под Харьковом составили в ту операцию около двухсот семидесяти тысяч человек, а из попавших в кольцо выбралась едва десятая часть.
Командарм Подлас из котла не вышел, а Крейзер, раненный шальной пулей в голову (как он потом написал жене, «ранение было настолько лёгким, что я не выходил даже из строя»), вывел сквозь кольцо группу бойцов.
Потом были Сталинград, Ростов и назначение командующим 51-й армией, с которой ему предстояло пройти от Донбасса до Прибалтики.
Но самой дорогой страницей для Крейзера (если верить тем, кто его знал) стал Крым.
В апреле сорок четвёртого его 51-я армия нанесла главный удар с Сивашского плацдарма, прорвала оборону и за считанные дни очистила почти весь полуостров.
А седьмого мая армию поставили на острие штурма Сапун-горы, ключевой позиции на подступах к Севастополю. Восемь километров склона, три-четыре яруса траншей, больше шестидесяти дотов и дзотов, и по каждому наступающему бойцу оборона могла выпустить до ста пуль в минуту.
Девять часов ожесточённого боя, и крепость пала. Павших в армии Крейзера оказалось менее трёх процентов от всего состава (кто служил, тот поймёт, насколько это мало для лобового штурма укреплённой высоты).
«Наши потери оказались куда скромнее обычных», – подтвердит после войны дважды Герой Советского Союза маршал Кошевой, командовавший одним из корпусов 51-й армии.
А генерал Йенеке, командовавший немецкой обороной полуострова вплоть до самого штурма Севастополя и позднее арестованный советской стороной, на допросе в Севастополе скажет, дескать, он склоняется перед стратегией этого командарма, хотя ему до сих пор непонятно, как его солдаты отступили.
И вот, читатель, вернёмся к тому самому банкету. Сталин спросил о звании, и через считанные недели Крейзер получил генерал-полковника, не достигнув ещё и сорока лет и став одним из самых молодых носителей этого звания в армии.
Дорога, казалось, вела только вверх, но на этой дороге уже поджидала яма.
Дело в том, что ещё в сорок втором году Крейзера ввели в Президиум Еврейского антифашистского комитета. Одно из тех заседаний попало в очерк идишской газеты «Эйникайт».
Крейзер тогда рассказывал, как в освобождённом Крыму обнаружил артезианский колодец, куда немцы сбросили сотни евреев, и автор очерка написал, что в тот момент впервые увидел лицо генерала без его обычной доброй улыбки, только тени, «одна суровее другой».
Комитет после войны разогнали, руководителей уничтожили. Крейзера не взяли (генерал армии с пятью орденами Ленина – фигура громоздкая), но галочку в нужном кабинете поставили.
А потом, в начале пятьдесят третьего, когда арестовали кремлёвских врачей и сверху спустили письмо, под которым видные евреи страны должны были потребовать немедленной расправы над арестованными, Крейзер отказался ставить подпись.
На всю страну таких строптивых набралось ровно пять человек: Эренбург, Каверин, солист Большого театра Рейзен и историк-германист профессор Ерусалимский. Но те были люди творческих и академических профессий, а Крейзер действующий генерал. Для военачальника такой отказ был поступком, за который можно было поплатиться карьерой и свободой.
Со Сталиным ушла и непосредственная угроза, но «оттепель» не принесла прощения. Как вспоминают знавшие его люди, поступок генерала прочно сидел в головах тех, от кого зависела карьера.
Его передвигали по карте страны, как фигуру в шахматах, которой не дают развернуться: то Чебаркуль, то Чита, то Хабаровск. В шестьдесят втором ему наконец дали генерала армии (первому среди евреев), а затем отправили на курсы «Выстрел», откуда его было уже не видно и не слышно.
А теперь, читатель, откройте седьмой том Советской военной энциклопедии семьдесят седьмого года.
Крейзеру там досталась совсем короткая заметка. Иным командирам полков отводили больше. Сегодня улицы его имени есть в Воронеже, Тамбове, Севастополе, Симферополе и белорусском Борисове; бюст установили в Воронеже ещё в шестнадцатом году, а летом двадцать пятого открыли памятник-бюст и в Новочеркасске на Красном спуске, по которому в феврале сорок третьего его солдаты входили в освобождаемый город.
В израильских Ашдоде и Лоде с двадцать первого года его именем названы улица и площадь, и ежегодно там проводят неделю памяти генерала Крейзера. Там помнят, а здесь всего лишь краткая заметка в седьмом томе.
Яков Григорьевич Крейзер ушёл двадцать девятого ноября шестьдесят девятого года. Ему было шестьдесят четыре. Тяжёлые ранения и кочевая военная жизнь подорвали здоровье. Упокоился он на Новодевичьем тихо, без газетных передовиц, а ту песню, которую бойцы пели под Борисовом в июле сорок первого, её сегодня, пожалуй, уже не помнит никто.
