Случилось это где-то около 1912 года, когда морской министр Российской империи Иван Константинович Григорович проталкивал через упирающуюся Государственную думу гигантскую судостроительную программу.
Деньги в казне были на счету, русские заводы задыхались без заказов, а за морем толпилась очередь охотников подсобить.
Явились, значит, господа из одной крупной американской фирмы и положили на стол аккуратно обтянутую сафьяном папку. В папке лежал контракт и отдельный листок с написанной суммой, которую любезный господин министр получит лично в руки за передачу части заказов в добрые американские руки.
Сумма была кругленькая, ровно миллион рублей. На эти деньги в тогдашней России можно было купить имение с парком и оранжереями.
— Миллион, господин министр. Серьёзное предложение.
Григорович поднялся из-за стола, аккуратно закрыл папку и подвинул её обратно к гостю.
— Русский флот должен быть построен руками русских рабочих, из русских материалов и на русской территории.
Американцы переглянулись, встали и быстро пошли к дверям. На том разговор и кончился.
А вот с чего такая твёрдость взялась у «милейшего Ивана Константиновича», это история особая.
Мальчик из старой морской семьи (отец его, контр-адмирал, служил на флоте ещё при Николае I) учился в Морском училище вместе с двумя сверстниками, Володей Бэром и Женей Егорьевым. Мальчишки клялись, что все трое станут моряками.
Слово сдержали, да только судьба с каждым обошлась по-разному.
Бэр впоследствии станет командиром броненосца «Ослябя» и погибнет вместе с кораблём при Цусиме.
Егорьев получит под начало «Аврору» и тоже не вернётся из Цусимского боя.
А Ваня Григорович, третий из этой троицы, один уцелеет, проводит своих товарищей вместе с флотом, в котором они все служили, да потом и саму империю.Пока же впереди была многолетняя служба на Балтике, должность морского агента в Лондоне и командировка на тулонскую верфь во Франции, где для России строили броненосец «Цесаревич».
***
В ночь на 27 января 1904 года японские миноносцы без объявления войны ударили по русской эскадре на внешнем рейде Порт-Артура.
В «Цесаревич» попала торпеда, броненосец получил сильный крен, и казалось, что ещё четверть часа, и он опрокинется. На мостик взошёл капитан первого ранга Григорович. Голос его был тих, движения неторопливы, и команда сразу поняла, что корабль выстоит.
Через два месяца его произвели в контр-адмиралы и назначили командиром Порт-Артурского порта. Всю осаду он чинил корабли под японским огнём, налаживал подвоз угля, и удивил современников тем, что под самыми бомбёжками ухитрился построить в артурской гавани подводную лодку.
Контр-адмиральское жалованье в восемьсот рублей ежемесячно он распорядился перечислять жене в Петербург.
— Да оставьте себе хоть на мелкие расходы, Иван Константинович, – уговаривал его казначей.
Адмирал поморщился, отмахнулся.
— Мне тут тратить не на что. Всё Марии Николаевне.
После Порт-Артура была служба начальником штаба Черноморского флота, затем командование сначала Либавским, потом Кронштадтским портами, а в 1909 году Иван Константинович получил кресло товарища морского министра.
19 марта 1911 года Николай II вызвал его в Царское Село и предложил морское министерство.
Дальше пошло главное дело его жизни, возрождение флота после Цусимы. Дума упиралась всеми четырьмя копытами, депутаты кричали, что на дредноуты у страны нет денег, а Гучков с думской трибуны высмеивал «цусимское ведомство».
Министр же терпеливо возил через комиссии сметы и часами уговаривал сомневающихся депутатов. И в июне 1912 года Малую судостроительную программу всё-таки продавили. Когда законопроект прошёл, кто-то из помощников подбежал к министру.
— Поздравляю, Иван Константинович! Пробили!
Адмирал тихо перекрестился и сказал в сторону, почти про себя: «Слава Богу, теперь я спокоен. Флот будет».
Вот именно в эти-то месяцы и пришли к нему в кабинет американцы со своим миллионом, о котором я в самом начале вам рассказывал.
Пришёл 1917-й, и в конце марта новый военный и морской министр Гучков отправил Григоровича в отставку «по расстроенному здоровью, с мундиром и пенсией».
Уехать за границу Иван Константинович мог тогда легко, но не уехал. Остался в Петрограде, перешёл работать старшим архивариусом Морского архива и сел писать «Воспоминания бывшего морского министра».
Потом был голодный Петроград 1919–1921 годов. Бывший адмирал империи дважды тяжело простужался, дров в его квартире не было, и одну зиму он провёл у старого товарища, академика-кораблестроителя Алексея Николаевича Крылова.
На улицу Иван Константинович выходил в потрёпанной морской шинели и первым делом зашивал на ней адмиральские пуговицы суровой ниткой, чтобы прохожие не опознали в нём «бывшего».
Осенью 1924 года, выхлопотав-таки разрешение на выезд «для лечения», Григорович уехал во Францию.
Поселился он в курортной Ментоне на Лазурном берегу, в комнате дешёвого пансиона. Жить было не на что, и тогда он вспомнил, что в молодости, бывало, писал маслом морские пейзажи.
Достал Григорович кисти и краски, встал с мольбертом на ментонской набережной и начал продавать курортникам свои картинки.
Английское правительство, узнав о его положении, предложило бывшему морскому министру пенсию «в вознаграждение заслуг Русского флота перед Британским в эпоху Великой войны». Григорович отказался. Он был, видите ли, русским адмиралом, а русские адмиралы, он так считал, чужого хлеба не едят.
3 марта 1930 года Иван Константинович угас в своей ментонской комнатушке, семидесяти семи лет от роду.
А в 1941 году, когда по всей Балтике загремели немецкие бомбардировщики, из портов на войну вышли корабли советского флота. Значительная часть линкоров и крейсеров, которые в ту войну приняли на себя удар, была заложена и спущена на воду в 1912–1916 годах под подписью «милейшего Ивана Константиновича».
На их бортах горели красные звёзды, и никто из матросов, ходивших на них в атаку, не догадывался, что этот флот был построен руками русских рабочих, из русских материалов и на русской территории.
